Тигана

Он тоже родился в моей провинции до ее падения. Вот почему он здесь.

Ровиго ничего не ответил.

– Что это за клятва? – спросил Дэвин. А потом, более почтительно, прибавил: – Это нечто такое, о чем мне следует знать?

– Ничего такого, что имело бы значение для расстановки сил. Я всего лишь произношу собственную молитву. – Голос Алессана звучал тихо и очень четко. – Я делаю это всегда. Я говорю: «Тигана, пусть память о тебе будет клинком в моем сердце».

Дэвин закрыл глаза. Эти слова и этот голос. Все молчали.

Его лоб от яростного напряжения прорезали морщины.

– Друг мой, Дэвин должен это понять, – мягко сказал ему Алессан. – Это часть того наследия, которое он принял. Что ты услышал из моих слов?

Ровиго в беспомощном отчаянии махнул рукой:

– То же самое, что и в первый раз. В ту ночь, девять лет назад, когда мы перешли к голубому вину. Я слышал, как ты попросил, чтобы память о чем-то была клинком в тебе. В твоем сердце. Но я не слышал… Я снова потерял начало.

– Тигана, – снова произнес Алессан. Нежно, четко, словно зазвенел хрусталь.

Но Дэвин увидел, что выражение лица Ровиго стало еще более расстроенным. Купец взял свой бокал и выпил его до дна.

– Пожалуйста, еще раз.

– Тигана, – сказал Дэвин раньше, чем заговорил Алессан, чтобы сделать это наследие, это горе, лежащее в основе всего, еще больше своим, потому что оно и было его собственным. Потому что это была его земля, и ее имя было частью его собственного имени, и оба были потеряны.

– Пусть память о тебе будет клинком в моем сердце, – произнес он, и голос его в конце дрогнул, хотя он изо всех сил старался говорить так же твердо, как Алессан.

Изумленный, сбитый с толку, явно расстроенный, Ровиго покачал головой.

– И за этим стоит колдовство Брандина? – спросил он.

– Да, – ровным голосом ответил Алессан.

Через мгновение Ровиго вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Простите меня, – тихо сказал он.

– Это я задал вопрос, – быстро ответил Дэвин.

– Эта рана никогда не заживает, – мгновением позже прибавил Алессан.

На лице Ровиго было написано глубокое сочувствие. С трудом верилось, что это тот же человек, который отпускал шуточки насчет неотесанных пастухов из Сенцио в качестве женихов для дочерей. Купец вдруг поднялся и снова занялся очагом, хотя огонь горел отлично.