Сделка Политова

А иначе и быть не может! Отними у человека всё! Всё, всё – до последней копейки, до последней чёрточки оригинальности и самобытности, до последней капли характера и души, и оставь ему что-то одно взамен. Допустим, даже мизерное, то, что он бы даже лежащее на дороге не поднял бы, и он непременно станет форсить этим, хоть и понимая всю ничтожность этой подмены. Человеку обязательно надо чем-то гордиться, а чиновник всё-таки да человек!

И вот с той самой минуты, когда в недавнем прошлом ещё самодостаточный индивид, а теперь уже чиновник начинает гордиться своим чином – единственным, что у него есть, или что у него осталось – тогда и происходят в нём всякого рода изменения личности и нарушения поведения.

В конечном счёте, человек полностью сливается, выравнивается, врастает в огромный организм государственного аппарата, где местоимение «я» подразумевает уже не конкретного субъекта, не его мнение и мысль, а обязательно выражение всеобщего «мы». Мы – государственного масштаба. Мы – того масштаба, где чиновник, пусть даже мелкий, а сознает, что он уже не один, что ему уже никогда не быть одному, как раньше, и что теперь он отвечает не только и не столько за себя, а за многих: за таких, как он; за других, над кем имеет власть, хоть и самую малую; за тех, кто выше его, и кто грозно взирает свысока; за всё общество, в конце концов. И сладость этого миража общности, фантастичность происходящего (а то, что всё это происходит на самом деле – сомневаться не приходиться), кому угодно может вскружить голову.

Определение себя как части чего-то колоссального, безграничного, многоликого может сломить почти всякую индивидуальность. И нет тут никакой гордости или честолюбия, а скорее, напротив. Нет тут также осознания своей слабости или бесполезности в отдельности и силы и ценности в единстве с прочими. Тут лишь одно самопожертвование. Жертва большая, глубокая. Самоотречение совершенное и почти что безвозвратное.

Вот что-то такое подобное случилось и в характере Политова, когда он поступил на службу в Минкомпресс. И если речь шла пока ещё не о самоотречении, то об органичном слиянии с тем самым госаппаратом говорить было можно.

С самого первого дня посещения министерства прошёл только месяц, а Иван Александрович, как ни странно, уже успел освоиться, прижиться и даже некоторым образом осесть в серых стенах одного из органов исполнительной власти.