Ричард Длинные Руки – паладин Господа

Она испуганно вскрикнула:

– Кернель?

– Да…

– Но это же… Это же где-то в южных землях!

Чистые глаза сразу наполнились слезами. Я привлек ее к себе, поднял голову за подбородок, нежно поцеловал в глаза, выпив слезы.

– Это недолго… Король сказал, что обернемся за сутки.

Она прошептала сразу распухшими от горя и слез губами:

– Но как это можно?

– Можно, – ответил я тихо.

Она сказала еще тише:

– Но почему ты?

– Не знаю, – ответил я честно. – Похоже, что только я что-то могу сделать лучше других.

Лавиния, я вернусь быстро!.. И сразу же пойду к королю. И к королеве. Я им расскажу все…

Она ахнула, прижала ладонь к губам. Глаза ее со страхом и надеждой смотрели в мое грозное лицо. У королевы передо мной должок, мелькнуло в моем черепе. Да и король на меня рассчитывает, он не должен сопротивляться. Правда, церковь будет категорически против, церковный брак свят, нерушим…

– Я боюсь, – прошептала она. – Не делаем ли мы дурно?

– Нет, – ответил я.

В ее чистых глазах блестели слезы.

– Но я клялась перед алтарем быть мужу верной… Не оставлять его ни в богатстве, ни в бедности, ни в здравии, ни в болезни…

Я нежно поцеловал ее щеки, глаза.

– Я люблю тебя, Лавиния. И Бог тебя любит, он тобой любуется, он никогда не захочет тебя огорчить или сделать тебе больно. Все, что мы делаем, – угодно Богу. Бог на нашей стороне! Вот увидишь.

– Я так боюсь… за нас, Ричард!

– Все будет правильно, – сказал я горячо. – Бог с нами. Вот увидишь – он с нами.

А люди… люди могут ошибаться. Как и законы, что придумали люди, они – временные. Сегодня одни, завтра другие. А те законы, что установил Бог, – вечные. Мы с тобой живем по Божьим законам.

Мелькнула мысль, что отец Дитрих, великий инквизитор, тоже будет на моей стороне. На нашей. Хотя я формально нарушаю законы церкви, даже Церкви, но всегда есть исключения… И хотя это звучит подленько, вроде бы ищу лазейку, мол, для всех низя, а мне, замечательному, по блату можно, но ведь действительно существует мораль для простолюдинов… назовем ее моралью простого человека, электората, и моралью господ, как их называл Ницше.

Как всем нельзя уйти в рыцари, кто же тогда будет пахать и сеять, как всем нельзя в монахи – род людской пресечется, так для всех нельзя распустить строгие вожжи нравственности – рухнет общество…

– Я тебя люблю, – сказал я твердо.

Она крепко-крепко прижалась к моей груди.

– Это я тебя люблю, Ричард. Я умру без тебя.