Рай начинается вчера

Сквозь струи дождя, клубящегося в свете фар, я видел, как, выйдя из джипа, Алексей и охранник с автоматом на изготовке с двух сторон осторожно подошли к «шахе» и, открыв двери, заглянули внутрь.

– В салоне двое, – вновь захрипел в рации голос Алексея.

– Обыщи их. Пропустишь одного, – приказал я ему.

– Понял, – ответил он мне и, что-то сказав сидевшим в машине, немного отошел вбок.

Из машины вышел человек и высоко (явно кривляясь) поднял вверх руки. Внимательно наблюдая за ними, я видел, как Алексей ловко ощупал его.

– Чисто! – прохрипел он в рацию.

– Пропусти, – продолжая наблюдать сказал я.

Опустив руки, человек, нахохлившись, засеменил в нашу сторону. В нем я сразу узнал своего старого знакомого и бывшего лагерного «собрата» по моей последней отсидке, Лешу-Писаря. В его вихляющей походке, отведенных чуть в сторону неестественно длинных руках было нечто карикатурное. При виде его складывалось впечатление того, что большая обезьяна вела за руку пытавшуюся вырваться маленькую шкодливую обезьянку.

– А вот и «наши»! – скривился я. – Никак сам Лешик-Писарь собственной персоной! Не ожидал?!! – взглянул я на Гришу.

– Пересяду-ка я назад, Михалыч! – тихо сказал Григорий.

– Не стоит, – остановил я его. – Думаю, он шустрить не станет. Не его расклад. Послушаем, что толковать будет. Но гляди за этим «рысаком» в оба!

Обернувшись вполоборота, я смотрел за тем, как в салон вскользнула сухощавая фигура Лешика. В приглушенных лучах вспыхнувшего в салоне света наши взгляды встретились, и на мгновение мне показалось, что он, увидав меня на водительском сидении, замешкался.

Но дверь закрылась, и свет погас, скрывая от меня едва уловимое разочарование в его глазах.

С Лешей-Писарем судьба свела меня давно. К нам в лагерь он попал из психушки, где проходил обследование за то, что у ресторана изрезал человека опасной бритвой «Москва», с которой никогда не расставался. «Своих, – скалился он, – родной бритвой «писать» надо, а не каким-нибудь «Золин…хером».

Своя,.. она и есть своя! …Родная!» Из-за его пристрастия носить опасную бритву его еще звали Ленчик-Москва.

Хотя я и был вынужден с ним постоянно общаться, в «золотых» мы так и не стали. Патологическая жестокость и дубоватая внешность вызывали во мне неприятные чувства, что никак не способствовало нашему сближению.

Среднего роста, с подвижной суховатой фигурой и неестественно длинными руками, он действительно напоминал обезьяну.