Любовь больная. Современный роман в двух книгах

– Чему?! Тому, как, вонзив клыки, рвали на куски и те, кто сверху: и те, кто снизу; и те, что слева; и те, что справа? И это, скажешь, предмет для зависти?

– Не спорю: жрали (извини за это слово), точнее – пробовали сожрать, но, не сумев ничего с тобой сделать, подавились.

– Ну да…

– Прошли годы. Ты сидишь передо мной и хохочешь каждые пять минут – живёхонек ведь.

– Слава Богу…

– А их, твоих пожирателей, давно уж нет и память о них стерлась. Пусть земля им будет пухом, – я взял рюмку, – и за это не грех выпить.

Опорожнив, Маврин далеко отставил от себя рюмку.

– Хороша все-таки, сволочь!..

– Если в меру.

– Мера у каждого своя и определить… Не будем об этом, – последовала короткая пауза, после которой Маврин вновь заговорил. – Признаюсь тебе: до таланта не дотянул…

– Это рисовка.

– Позволь, коллега, мне поделиться своим мнением на сей счет. Имею я право хотя бы на собственное мнение?

– Извини… Не вопрос…

– Журналист я – средней руки. Мог бы признать себя и за гения, но это откровенная была бы неправда.

С горечью, допустим, вспоминаю тот факт, что все мои попытки овладеть даже жанром фельетона так и не увенчались успехом. Не получилось из меня фельетониста, а я ведь так хотел…

– «Даже»!? – возмущенно переспросил я – Да на Урале пальцев одной руки хватит, чтобы перечесть советских фельетонистов, а нынешних – не знаю ни одного. О чем ты говоришь?

– Говорю о том, коллега, что у меня не получалось, но у других, действительно талантливых… Читал и всякий раз восхищался.

– А я, Гриш, глядя на тебя, тоже восхищался и, прости, завидовал. Был грех, признаюсь.

– Прощаю, охотно прощаю, – произнес с улыбкой Маврин, но улыбка эта вовсе не выглядела радостной или оптимистичной. – Повторяю: журналист я – средних способностей. И подобных мне в советское время было великое множество.

– Согласен: много… бесчестных лизоблюдов, заглядывавших в рот номенклатуре и ждавших очередной команды. Ты к ним не имел никакого касательства.

Ты вечно бился…

– …Как тупой баран в наглухо запертые ворота, – съязвил Маврин. Покачав головой, тут же добавил. – Правы были те, кто жили по принципу: умный в гору не пойдет, умный гору обойдет.

Я начал сердиться.

– Не мели! Ну, зачем повторяешь глупости?

– И не глупости. Упрямство – первейший признак ограниченности ума.

Я недовольно хмыкнул.

– Всем бы подобную «ограниченность».

– Спаси и сохрани, – с грустинкой в голосе сказал Маврин.