Атомный перебежчик

И поймут, что советский народ имеет законное право убивать, уничтожать без жалости врага, который сотворил такое, который вторгся на его землю и презрел все законы человеческого общества и международного права и вообще все законы человечности.

Профессор Горохов был невысоким сухощавым человеком средних лет с огромной лысиной на темени в обрамлении непослушных всклоченных волос. Хотя судить в начале 43-го года о возрасте кого-то из ленинградцев не стоило. Многие, даже дети, выглядели как старички. Шелестов знал, что профессору пятьдесят два года, но поверить в это, глядя на него, было сложно.

– Да-да, – покивал головой профессор и посторонился, пропуская в квартиру постояльцев. – Меня просили флотские товарищи. Я ведь один в трех комнатах. Отчего же не пустить военных. Вам ведь в городских условиях пожить редко удается.

Шелестов смотрел на ученого с грустью. А ведь физик-ядерщик, величина с мировым именем, за границей его коллеги хорошо знают, трудами его пользуются. А вот ходит он по выстуженной квартире, где одно окно завешено байковым одеялом вместо стекла, где почти вся деревянная мебель сожжена в печке в лютую зиму.

Да и сам он выглядит не лучше, чем его профессорская квартира. Сгорбленный, с поникшей головой, опущенными усталыми плечами, в стареньком пальто, с замотанной длинным женским шарфом шеей.

Платов еще в Москве рассказал, что профессор Горохов отказался уезжать из Ленинграда, когда эвакуировали институт. Лев Сергеевич решил стать добровольным сторожем уникальной части институтской библиотеки.

Он перевез к себе домой несколько сотен ценнейших книг. И не только по физике. Старик заявил, что не все понимают истинную ценность этих трудов. И что люди, доведенные до отчаяния, могут не разобраться и сжечь их в печке, пытаясь согреться. Странности? Может быть. Но в поступке Горохова было и немало мужества истинного ученого, решившегося на такое самопожертвование.

– Прошу прощения, товарищи командиры, – сиплым простуженным голосом заявил профессор.

 – Не могу оказать вам полное гостеприимство, как вы того заслуживаете и как того требуют рамки приличия. Но, увы, фашисты не дают нам быть воспитанными. Голод, в городе второй год голод. И умирают люди.

– Что вы, что вы, Лев Сергеевич, – запротестовал Шелестов. – Сейчас воспитанными товарищами должны быть мы – военные. Нам и народ защищать, и заботься о тех, кому трудно. Все-таки у нас паек офицерский. Вы уж не откажитесь с нами чаю попить.