Фатум. Самые темные века

* * *

Решительным шагом Темный Властелин Хегертон пересек двор и скрылся в дворцовых конюшнях. Грубо разбудив пинками своего слонарда, безмятежно дремавшего в именном стойле, он приказал конюхам седлать животное, а кочегарам – подкинуть угля в топку и доверху наполнить тендеры. Закипела вода в котлах, заухали, просыпаясь, поршни внешнего силового скелета, разминая скованные сном мышцы животного, и колдовской декокт хлынул по венам слонарда, насыщая его потребной для долгого пути энергией.

Несколько минут спустя Темный Властелин Хегертон в клубах дыма и пара, рвущихся из клапанов и труб его скакуна, выехал из главных дворцовых ворот и нырнул в лабиринт улиц и переулков столичного города Вэл.

Трубный рев возмущенного слонарда, напролом прущего через толпу, отмечал его путь. Постепенно рев этот делался все тише и тише, пока не стих в отдалении.

Темный Властелин Хегертон покинул столичный город Вэл.

* * *

– Как ты думаешь, о мой супруг, – спросила Королева, отойдя от стрельчатого окна королевских покоев, – вернется ли он?

– Этот кусок мяса не выглядел особенно сообразительным, супруга моя, – прожурчал из своего прозрачного чана Король.

 – Вряд ли у него хватит ума, чтобы незамедлительно пуститься в бега. Для подобных олухов слово «честь» все еще не является просто пустым звуком – даже если они и не находят ничего зазорного в том, чтобы спать с Королевой при жизни ее законного мужа и их Государя. Так что, думаю, да – он вернется. Хотя бы для того, чтобы пополнить твою коллекцию диковин. Очень назидательная коллекция, между прочим, дорогая.

– Я польщена, мой владетельный супруг, – потупив глаза, ответила Королева.

– Страх – вот что лучше всего побуждает к подвигам и свершениям, – сказал Государь. – Я рад, что мне удалось открыть глаза нашему другу.

Королева улыбнулась – одними глазами.

Лицо ее в этот миг корчилось в беззвучном вопле.

– Наберемся терпения, – сказала Королева. – Может быть, хотя бы у одного из этих дуболомов что-то все-таки получится.

– Ты еще надеешься на чудо, любовь моя, – прохрипел Король. – Я рад, что хоть что-то в тебе нынешней осталось от тебя прежней. Хотя ты и при жизни была такой же сукой, что и сейчас, в бессмертии.

– А ты всегда был ослом, мой августейший муж, – раздраженно бросила Королева. – И ослом остаешься.

Ее лицо неслышно хохотало – хохотало так сильно, что часть швов разошлась, открывая безобразную, сочащуюся сукровицей и гноем обожженную плоть под маской чужого лица.