Куколка

 – Петроний Флакк, горный инженер. Моя жена Цецилия. Мои дети…

– Взаимно. Лючано Борготта… э-э… Невропаст широкого профиля.

– Присаживайтесь, Лючано! А меня зовите Петронием, без церемоний… Прошу прощения, я не расслышал. Нервопат?

– Невропаст. Кукольник.

– А-а, значит, вы работаете с куклами?

– Да, – решил не вдаваться в подробности Тарталья. – Работаю.

Мулатка живо принесла два кофе, словно только и дожидалась знакомства Лючано с Флакками. Грандо оказался жиденьким, а «конферт», напротив, отличным: крепкий, густой, с пенкой кремового цвета.

И кардамона с имбирем положили в меру, не в пример иным заведениям.

– Ой, как интересно! Дети, вы слышали?

– Слышали, – ответил за обоих Персий.

Присев на стул, он принялся деловито рыться в рюкзачке, изготовленном в виде головы мезорского ящера-реликта. Распустив клапаны пасти, мальчик запустил туда руку и выудил марионетку. Простенькую, для туристов, на дюжину нитей. Кукла изображала жилистого и долговязого вудуна в белых одеждах бокора.

Не шедевр, но, в целом, приличная работа. Особенно удалось лицо: скуластое, выразительное, в паутине ритуальных шрамов, с пронзительными глазами навыкате.

– Вот с такими? – спросил Персий.

– Такие я когда-то делал.

– Делали?!

– В определенной степени… Тетушке помогал.

– Расскажите!

– Да, Лючано, расскажите. Это очень интересно.

– Мы никогда раньше не встречались с мастером-кукольником!

– Просим!

Они застыли в ожидании: Петроний, Цецилия, мальчики. Казалось, даже пар над чашками замер, готовясь внимать.

И Тарталья, поражаясь сам себе, стал рассказывать. О куклах. О тетушке Фелиции. О детстве, проведенном на Борго. Совершенно незнакомым людям. Помпилианцам. Рабовладельцам. Подробно, взахлеб, обильно жестикулируя.

Вот ведь чудеса…

Поначалу слова выбирались наружу с неохотой, как бы недоумевая: а что это мы здесь делаем? Но Петроний махнул рукой, и мулатка-официантка, став на диво расторопной, принесла бокалы с ледяным пивом, фисташки и стакан мандаринового сока – Лючано отхлебывал попеременно сок, пиво и кофе, грыз фисташки, не прекращая рассказа, и дело пошло на лад.

В горле словно провернули невидимый вентиль, речь лилась бурным потоком. Память, образы, картины, полузабытые ощущения извергались наружу, на благодарных слушателей.

…мягкая стружка вьется из-под резца смолистой змейкой. Но резец соскальзывает, раня палец: боль, обида и кровь. На лице куклы остается шрам. Заготовка безнадежно испорчена.