Куколка

Мы пишем эту картину, добавляя мазок здесь, мазок – там; мы строим обжитую, уютную Вселенную, и счастливы, когда кто-то снаружи подтверждает ее правильность, значимость и полезность.

Если же внешнее возмущение – слово, факт, поступок – не вписывается в границы, очерченные резной рамой, мы готовы воевать с агрессором до победного конца. Упрямые сидельцы, мы скорее до смерти забьем освободителя, чем покинем камеру, где провели столько счастливых лет.

Воздух свободы для нас мучителен.

– Захват!

– Есть захват!

– Напряженность стасис-поля?

– В норме!

– Уровень барьера Шарковского?

– Девяносто семь процентов!

– Эмилия Лукинична! Сколько у нас времени?

– Если верить показаниям приборов, около трех часов.

Дрейф «амебы» продолжается, барьер дольше не выдержит…

– Автопилот?

– Два часа гарантирую. Дальше – как повезет.

– Значит…

– Хватит тянуть время, Адольф Фридрихович. Вы наверняка чувствуете то же, что и я.

– Вы правы. Вон, в углу рубки – чертик. Зелененький…

– Контакт с «амебой» чреват галлюцинациями.

Вы это знаете лучше меня.

– Знаю. Лучше зеленый чертик, чем «слюна» голодного фага.

– Идемте в каюту?

– Да, пожалуй…

«Жанетта» висела в черноте космоса. Холодные искры бродили по поверхности челнока, бросая вызов далеким звездам. Сам челнок медленно дрейфовал в сторону Малой Колесницы – вместе с флуктуацией, в центре которой он угнездился. Человеческий взгляд, не вооруженный мудрой техникой, вряд ли сумел бы определить – где заканчивается привычный континуум и начинается «амеба».

Но этого и не требовалось: приборы, прежде чем начать врать, дали всю необходимую информацию в полном объеме.

Космобестиолог Штильнер знал, что цель достигнута.

– В детстве, Эмилия Лукинична, я увлекался коллекционированием бабочек. Сейчас, конечно, в это трудно поверить. Однажды я добыл прелестного махаона…

– Махаона?

– Ну да! Отряд Лепидоптера, если вы не в курсе. У них чудные крылышки: ярко-желтые, а кайма – черная, с «желточными» лунками.

На внешнем краешке задних крыльев…

– Не надо, профессор. Я понимаю, что вы смущены. И готовы три часа подряд нести любую ахинею, лишь бы оттянуть начало эксперимента. Я, кстати, смущена не меньше вашего.

– Трудно поверить. На вас смущение никак не сказывается. Я бы даже сказал, что вы – воплощенное хладнокровие.

– Это потому что вы не гематр. И вообще не слишком наблюдательный человек. Закройте дверь каюты.

– Зачем? На челноке нет никого, кроме нас с вами.