Рубеж

Та, что сидит у тебя на клинке, – запрещенная смерть, если выпустишь ее, если хоть единое существо погибнет от твоей руки… мир перевернется – так сказали тебе. Мир перевернется, и сам ты умрешь. Не убивать самому… но вечно скитаться. Биться, воевать… И горе, если ослушаешься проклятия и вздумаешь… остановиться… бросить…

Я в изнеможении закрыл глаза.

Как же, пробовали. После особо удачного заказа купили домик в маленьком городе, к'Рамоль завел себе врачебный участок, Хостик нанялся к мяснику, а я…

Расплата была скорой и страшной.

Покрытый язвами, смердящий, почти умирающий, я взгромоздился на лошадь, взял меч…

И на другой же день все прошло. Зажило без шрамов, и к'Рамоль клялся, что болезней таких не существует в природе.

«Заклят и проклят». Без Шакалов знаем.

– Ну и что?

Над клеткой зеленоватым заревом встала усталость. Повисела в воздухе и легла мне на плечи – ноги подогнулись, я сел.

– Ри-о… Я умираю…

Я молчал. Чего-то подобного, впрочем, следовало ожидать. Уж больно нахрапист был тот его темный противник, меняющий форму.

– Помоги мне, Рио… Помоги мне!

А вот это новость. Что я могу помочь ему!

Я снова увидел себя его глазами – стальная оболочка, заключившая в себе маленького полуживого узника.

– Давно… в огне… ты воззвал к Неведомому… Пожелал силы. Сила дана тебе… взамен… за другой дар. Дар, которым ты владел по праву рождения… вспомни!

Я стиснул зубы.

Я отлично помню, что мир был другим. Была возможность думать легко и много, и думать исключительно о приятных, интересных вещах.

Мысли приходили извне – и изнутри; второе было самым захватывающим, подобным полету на парусиновых крыльях, и мир тогда казался упорядоченным, красивым и сложным, как узор на бабочкином крыле, как конструкция летательного аппарата, собранного собственными руками и испробованного только однажды, над озером…

Мир был цветным. Это сейчас, говоря о цвете, я имею в виду только разные оттенки серого – а тогда слово «розовый» еще не было пустым звуком. Это сейчас мои мысли текут по ровной протоптанной дорожке, по узкой норе, руки сами знают, как держать меч, каждая мышца знает свое дело, а мысли катятся, будто пустая телега, я не пытаюсь и вспомнить, каким был мир, потому что «узор на крыле» – всего лишь бессмысленные слова.

Тот, кем я был, никогда не вернется. Хотя и Шакалу ясно, как хотелось бы мне оглядеться его глазами – хоть на мгновение, хоть на минуту…

– Так чего ты хочешь от меня?!

– Оглянись.

Я оглянулся.