Механизм Времени

Он менялся, но – не старел. Сегодня, в теплый летний день Anno Domini 1832, бывший юнкер готов был поклясться, что вновь видит своего капитана, ведущего роту в бой.

Гере Торвен покосился на Ханса Длинный Нос. Поэт скромно пристроился у окна. Хорошо, что патрон-академик не изобрел «механизм» для чтения мыслей. Что бы подумал Длинный Нос о нем, о Зануде-из-Зануд? Счел бы фантазером?.. прости господи, «романтиком»?

Коллегой по цеху?

Торбен Йене Торвен мужественно пережил девятый вал стыда. Но отчего все притихли? Свечки-канделябры, перепуганный буфет – спишем на буйство фантазии.

А рука? Почему она тянется к пистолету? Пистолет – в ящике стола, но пальцы липнут к нужному карману. Часто они ошибались?

Шутки кончились – в залу вошел первый гость. Черные «совиные» окуляры, восковая бледность щек. Молчаливая неприветливость – ладно, стерпим. Массивная трость в руках – посочувствуем и поймем. Но все вместе, если сложить и взвесить...

– Князь Волмонтович, господа. Мой ангел-хранитель, хорошо знакомый вам.

..

Вольнодумцу и деисту Торвену при встрече с князем всегда хотелось перекреститься. А сейчас – в особенности. Если и походил на кого-нибудь «ангел-хранитель», то на сбежавший из парижской витрины манекен. Натерли деревяшку воском и посыпали чудо-порошком. Только действие порошка вот-вот кончится.

– ...большой поклонник гере Андерсена.

Поэт с шумом сглотнул, попятился и ткнулся худыми лопатками в стену. Вероятно, сие означало: «Очень рад!» Перед отъездом из Дании князь одолжил у кумира новые рукописи – сделать копии и переплести.

Судя по всему, Длинный Нос пуще смерти боялся, что «пан манекен» захочет сейчас поделиться впечатлениями.

Волмонтович по-военному щелкнул каблуками. Стекла окуляров подернулись дымкой. Князь вздрогнул – и застыл возле двери, словно в родную витрину попал. Лишь трость еле заметно скользнула по гладкому паркету.

Вспомнилось: мокрая зима 1814-го, разоренный, безлюдный Шлезвиг. Пушки вязнут в грязи по ступицу. Русские – слева, пруссаки – справа.

«Санитары, быстр-р-р-ро! Раненого в тыл!..»

Вне сомнений, Волмонтович был ранен. Так держатся те, кто истекает кровью. Ты – не человек, ты – пробитый кувшин с дырой, наскоро заклеенной куском смолы. Не взболтнуть, не вздохнуть, не шевельнуться...

Непорядок в частях, полковник!

– Прошу, прошу... Смелее!

Кого это тут просить приходится? Манекен-Волмонтович – primo, теперь, стало быть, secundo.

Secundo пожаловало в халате.