Золотарь, или Просите, и дано будет…

Что еще? – хлорка…

И рыхлая, жирная земля, какой не бывает в феврале.

В подвале было темно. Щурясь, я различил коридор, ведущий во мрак. В стенах по обе стороны маячили двери – корявые, дощатые. Казалось, раньше здесь располагался аттракцион: комната смеха, коридор зеркал – да вот, повыбили, хулиганье. Заменили мощными досками, завесили амбарными замками.

Возбуждение никуда не делось. Просто отступило, дожидаясь своего часа. Я продвигался по коридору, стараясь не шуметь. Подобрал какую-то железину – ржавую, испачкавшую руки.

Тяжесть успокаивала.

Коридор свернул влево. Вправо. И еще раз. С трубы, о которую я походя звезданулся лбом, капало. Одну из дверей взломали. В глубине каморки качалась на проводе лампочка-миньон. Она умирала, но держалась до последнего: светила. Из горы хлама торчало велосипедное колесо. Мятая "восьмерка" от дряхлой "Украины".

Чувствовалось, что взломщики много не поимели.

Вот, новый поворот. Так можно до Новосибирска дойти. В гости к ублюдку. Выйду из мрака, с железиной наголо.

За спиной – свора охотничьих крыс. Вон они, шебуршат по углам. Одна вылезла – жирная, гадкая. Хвост глянцевый. Уставилась на меня, прикидывая: нравлюсь или где?

Приручу, натаскаю, обучу кидаться на горло. Я в ответе за тех, кого приручил. Вот и отвечу…

– Эй! Давай поговорим!

Бомж не откликался.

– Не бойся! Просто поговорим…

– Чё те надо? – спросили неподалеку.

– Ты где?

– В Караганде! – тьма зашлась многоголосым гоготом.

Впереди мелькнул свет. Перебравшись через завал гнилых ящиков, я сунул железину под мышку – и шагнул на мерцающий островок.

Свет качался, дрожал. Сейчас он исчезнет, и тьма, как море, поглотит все.

Горело бра с расколотым плафоном.

Куда его подключили те трое, что сидели у стены, я не знаю. Старик в вязаной шапке – точно такой, как у моего бомжа – разливал вино в пластиковые стаканчики. Молодой, тощий дылда поминутно сглатывал, дергая кадыком. Обоих я не слишком интересовал. Зато толстенная баба в кожухе, высунув из лохматого ворота голову, бритую наголо, пялилась на меня в упор.

Бабий взгляд раздражал – липкий, масляный.

– Это не Ефим, – сказала бабища. – Слышь, Петрович? Это точно не Ефим.

– Ефим, – убежденно ответил старик. – Он мне пиво задолжал.

– Ну и что?

– Ничего. Вот, принес.

На меня он по-прежнему не смотрел. Разлив вино до конца, старик сунул руку в карман длинного, не по размеру, пальто – и достал складной нож.

Я перехватил железину поудобнее.