Ключи Пандоры

Если б кто-то еще узнал, газеты и телевидение верещали бы на все голоса. Неделя прошла, можно было вообще ничего не сообщать. Однако нам подсунули жирную утку. На фига этот головняк?

Юля настолько глубоко ушла в себя, задумавшись над его вопросом, что умудрилась проскочить на желтый свет под неодобрительные гудки водителей.

– Непонятно! Совсем! – призналась она наконец. – Нецелевое разбазаривание левой информации. Или показуха эта не только для прессы?

Никита застыл на несколько секунд, а затем радостно улыбнулся.

– Ты права! Показуху устроили не только для нас. Узнать бы для кого еще?

Но развить эту тему не удалось. Они забрали Ирину, а при ней обсуждать катастрофу сочли неприличным. Мать Максима, неестественно выпрямившись, сидела на заднем сиденье. Всю дорогу до Миролюбова она молчала, лишь на лице росли и становились ярче два пунцовых пятна. Она с такой силой стиснула ручку сумки, стоявшей у нее на коленях, что побелели костяшки пальцев.

Юля изредка бросала на нее взгляд в зеркало заднего вида, и сердце ее сжималось от жалости. Лихорадочный румянец, бледные губы, опухшие от слез глаза, напряженная поза – Ирина держалась из последних сил. И они ничем, абсолютно ничем не могли ей помочь! Слова сочувствия казались мелкими и ничтожными. И есть ли такие слова на свете, которые способны утешить мать, потерявшую единственного сына?

Глафира словно не уходила в дом с той поры, как они покинули Миролюбово.

Встретила у ворот, бросилась к Ирине, обняла за плечи и повела в избу.

Стараясь не привлекать внимания женщин, обезумевших от горя, Юля и Никита с трудом, но развели створки ворот, загнали машину во двор и прямиком направились к озеру. На берегу остановились у кромки воды и огляделись. По траве и песку носились серые трясогузки, пару раз крякнула на гнезде утка, тихо шуршали камыши, трещали крыльями над головой стрекозы, волны лениво плескалась возле деревянных свай.

Где-то в деревне замычала корова и тут же смолкла, словно испугалась. Казалось, жизнь вокруг замерла, прикинувшись спящей или мертвой. И тишина стояла такая, что они услышали сигнал электрички, промчавшейся километрах в десяти от Миролюбова.

Никита мечтательно вздохнул, неожиданно обнял Юлю и продекламировал:

Паровозный гудок,

журавлиные трубы,

и зубов холодок

сквозь раскрытые губы.