У чужих берегов (сборник)

Простая самодельно-крестьянская мебель, окрашенная «вохрой», аж блестит – до того вымыта! Помнится, еще моя квартирная хозяйка говорила, что к Никодимовым ходит делать уборку и мыть полы некая Нюрка, санитарка больницы.

В шкафу скромная одежда, белье, охотничьи принадлежности.

В единственном ящике стола, покрытого чистейшей скатертью, разная мужская мелочь, замки ружья и – обе пружины – поломаны. Само ружье с отвинченными замками стоит в углу за койкой.

Мы с Дьяконовым переглянулись: вот почему река, а не пуля!

Внимание привлекла выпуклость скатерти на столе.

Подняв скатерть, увидали толстую тетрадь, сшитую из нескольких школьных.

Единственная запись в тетради – незаконченное стихотворение.

Жизнь моя – измученная кляча…

Приведенная в обдирный двор.

Что же… Я спокоен. Я не плачу,

Собственный встречая приговор…

Знаю я, что солнце не потухнет,

Петь в лесу не перестанет соловей,

Если…

Здесь стихотворение обрывалось, и конец страницы был наискосок разорван широкой чертой острого пера.

Сломанное перо торчало в ученической ручке, валявшейся под столом…

– Черт, как воняет! – поморщился Виктор Павлович. – И лекарством каким-то пахнет и особенно… Чувствуешь? Керосином…

Действительно, в комнате пахло керосином.

– Наверное, пролили… Ну, давай посмотрим постель.

На постели не было ничего интересного.

– Ни-че-го!.. – вслух сказал я.

– А знаешь, керосином-то пахнет от матраца, – отозвался Дьяконов.

 – Клопов выводили… Ну, попробуем поговорить с хозяйкой…

Но расспросы квартирохозяйки Никодимова остались безуспешными. Девяностолетняя без малого, полуглухая, полуслепая старуха ничего не могла сообразить и только сама спрашивала:

– А што, батюшка, што Аркаша-то шкоро вернешя? Фатеру-то как, батюшка? Иде же Аркаша? Заарештовали вы ево, што ли?

Дьяконов смеялся, а я напрасно старался объяснить:

– Не вернется твой постоялец!.. Самоубийством он покончил.

Самоубийца, утопился квартирант твой, бабка…

Бабка отвечала:

– И шибко убился, болезный? Шходить бы проведать, да ноги не ходють…

– Утопился, говорю! – кричал я в ухо старухе.

Наконец, уяснив смысл происшедшего, старуха удовлетворенно и спокойно заявила:

– Шпомнила! Бабы-прачки яво утопили… Фекла Прокудкина, штерва… Бешпременно Фекла… Путался с ей Аркаша…

– Новая версия, – сквозь смех сказал Дьяконов.