Я хочу, чтобы меня казнили

В смысле? Как это? Ты мне голову не морочь, я же сейчас камеры включу! Семенов, ты у меня дошутишься! Включаю.

Геннадий Илларионович раздраженно переключил картинку на мониторе. Кажется, больше всех удивился именно начальник тюрьмы, потому что на экране охрана вела Калинина в согнутом положении и руками за спиной по третьему, самому нижнему блоку.

– Невозможно.

– Геннадий, может, Калинина прямо сюда? – Ковалев тоже не мог поверить своим глазам, но держался стойко, никак не демонстрируя растерянность.

Я ни разу не был на третьем блоке, поэтому увидеть камеры, которые абсолютно никак не должны быть одобрены ни одним регулирующим органом, стало культурным шоком. Простейшим сравнением было назвать эти аквариумы вертикальными гробами. Не знаю, согласился бы я работать здесь, покажи этот блок Геннадий Илларионович тогда, на первом собеседовании. Камеры медленных пыток – лучше бы третий блок назвали именно так.

– Семенов, Калинина в камеру двадцать шесть на втором блоке. Мы выдвигаемся.

Геннадий Илларионович положил трубку и выключил монитор.

– Еще я не тащил этого мудака к себе в кабинет. Сбежать из камеры, чтобы спуститься в карцер? Он совсем поехавший. Или думал, что там выход? В ад ему там выход, чуток поглубже, мать его.

– Я вам еще буду нужен, Геннадий Илларионович? – уже зная ответ, спросил я. Впрочем, ответом послужил красноречивый взгляд, в котором читалось сожаление о том, что глазами нельзя убить.

Второй блок отличался от первого только наличием спецтехники для ограничения режима пребывания заключенных.

Слишком долго спит? Подъем по сирене. Присел на кровать вне обозначенного срока? Внеплановый обыск. Попытка нарушения суточного графика? Пожалуй, даже знать не хочу.

Вокруг двадцать шестой камеры столпились охранники, оставляя в зоне обзора заключенного только двух человек. Остальные окружили аквариум с односторонне затененными стенами. Майор Ковалев остановился в десяти метрах от камеры.

– Смотрите, – майор обратил на что-то внимание, но объяснять не торопился.

Геннадий Илларионович раздраженно махнул рукой и пошел дальше, а я решил попытаться посмотреть глазами Ковалева.

Что-то и правда было не так. Оливер все так же улыбался, так же был приветлив со всеми, однако нечто неуловимо напрягало периферию мозга. Так бывает, когда начинаешь осознанно пытаться увидеть свой нос, если годами не обращал на него внимания. Вроде бы и получается, но сразу не удастся сфокусироваться.