Когда деревья были молодыми

Ярко вспыхнув, стреляя головёшками и разбрасывая в стороны искры, пламя осветило округу мерцающим красным светом, прыгая причудливыми бурыми тенями по прибитой к земле траве и лапам елей, уснувших до утра в тревожном сне. Щурясь, человек смотрел мутным, спросонья невидящим взглядом туда, откуда доносились звуки.

Кто-то небольшого роста – существо, похожее на человека, – рылся в его рюкзаке, невзначай подопнув котелок. «Что за наваждение? Наверно, я сплю, и мне это снится», – тряхнув головой, подумал он.

Существо, нырнув с головой в рюкзак, увлечённо в нём шуршало, не обращая никакого внимания на свет костра и движение охотника. Затем, издав звуки, похожие на глухое довольное рычание или бормотание, начало что-то грызть. «Это же мой хлеб», – подумал охотник.

Окончательно проснувшись и понимая, что это не сон, он ошалело смотрел на происходящее, не в силах пошевелиться. Липкий холодный страх сковал тело, лишив возможности двигаться. Руки и ноги, обвисшие плетьми, были словно чужими.

Крик ужаса, застрявший в горле, сорвался с приоткрытого рта сиплым хрипом. Сердце гулко билось о рёбра, пытаясь вырваться. Ему казалось, что ещё чуть-чуть, и оно с треском разорвёт грудную клетку и в панике убежит куда глаза глядят. В глазах потемнело. Хватая ртом воздух, он повалился на спину, подставляя лицо под капли дождя, срывающиеся с кончиков веток, дрожавших на ветру.

Глядя на сизый дым костра, который, завившись в кудряшки, медленно уплывал в темноту леса, человек, обуздав страх, взял себя в руки.

Он медленно приподнял голову. Ровно настолько, чтобы ещё раз посмотреть туда: может, всё-таки померещилось? Нет, не померещилось.

Нащупав рукой ружьё, он приподнялся на локте, направив его на незваного гостя, копошившегося в тени размашистой ели.

Присмотревшись, он понял, что тот стоит к нему спиной, с хрустом грызя горбушку хлеба и громко чавкая. Затем, словно почувствовав на себе взгляд, напрягся, резко прекратив жевать. Медленно повернув голову к костру, заговорил: «Ваня, ты убери ружьё, ещё, неровен час, пальнёшь с перепугу».

Голос у него был скрипучий, с надрывом, как у амбарной двери, что качается туда-сюда на ржавой петле, подчиняясь воле ветра.

Было видно, что речь ему давалась с трудом, как после долгого перерыва.

Округлив глаза, Иван сел, положив ружьё на колени. По спине снова пробежал озноб страха, а волосы под шапкой зашевелились.

– Да кто же ты? – только и смог вымолвить он.