Хроники Империи Ужаса. Нашествие Тьмы

У меня спрятано немного серебра там, где когда-то стояло дерево на ферме, и немного золота в месте, известном только мне. Теперь там лишь бесплодная земля. Хаммад-аль-Накир, пустыня Смерти.

– Сокровища?

– Да. Оберегаемые маскирующим заклятием.

– Сокровища империи, – пробормотал Старец. – Что ж, удачи.

Несколько месяцев спустя Вартлоккур вернулся, ведя за собой караван животных, несущих золото Ильказара. Когда завершились торжества, устроенные по случаю его встречи, в Фангдред возвратилось прежнее спокойствие, длившееся в течение многих поколений.

Старец шел по продуваемой ветрами обледеневшей стене Фангдреда, пребывая в мрачном расположении духа и думая о том, не вернуться ли ему в объятия долгого сна. Они с Вартлоккуром жили вместе уже свыше полутора столетий. Ничего не происходило. От интриги не осталось и следа, и ему снова грозила скука. В глазах его уже не вспыхивали искры, напоминавшие о молодых годах. Однако он до сих пор выглядел так же, как в день пробуждения, – среднего роста, худощавый, с развевающейся, словно знамя на ветру, бородой.

Выглядя на восемьдесят лет, он обладал живостью тридцатилетнего, но больше не улыбался, и лоб его часто прорезали глубокие морщины. Слуги начали его избегать. Поколения живших рядом с ним людей забыли об ужасе, связанном с именем хозяина, но он оставался тем же Старцем из Фангдреда, которого не следовало раздражать, когда его охватывало дурное настроение, что в последнее время случалось нередко.

Ветер яростно трепал волосы и бороду, и он решил покинуть стену, предпочтя ей сомнительные удобства общего зала. Там почти никого не было, но он, не проявляя особого любопытства к происходящему вокруг, занял место за главным столом. Некоторое время он молча смотрел в пространство перед собой, затем обратился к горстке слуг, осмелившихся бросить вызов его настроению.

– Дворецкий, сходи в Башню Ветров и попроси Вартлоккура спуститься сюда.

Дворецкий поклонился и ушел.

– Дудочник, сыграй что-нибудь.

Дудочник, как и все его предшественники, не ведал страха. Бросив взгляд на господина, он оценил его настроение и заиграл песню: «Да сгинет день, когда я родился, и ночь, когда я был зачат! Да станет тьмой тот день…»

Старцу эта жалобная песня была знакома. Он встал из-за стола.

– Дудочник! – рявкнул он. – Не издевайся надо мной! Твоя голова сидит не на каменной шее.