Возвращение Черного Отряда. Суровые времена. Тьма

Кошмар берет свое, и, пока плетется эта паутина ужаса, боли, жестокости и мести, Хатовар остается лишь предлогом, но не целью.

Костоправ неуверенно разглядывал меня.

– Откуда ты знаешь про рощу Предначертания?

– Я вернулся назад, уже зная.

Что было сущей правдой, вот только «назад» мы могли понимать по-разному.

– Так ты поведешь туда наших?

– Не могу не повести.

Теперь и Гоблин недоуменно воззрился на меня.

Я сделаю то, о чем просит Костоправ. Я знаю, как все произойдет, однако не могу объяснить этого товарищам.

В моей голове два разума. Один рождает вот эти мысли, другой же тем часом набивает тросы и рифит паруса.

– Сейчас я в порядке, – сказал я. – По-моему, есть способ уберечься от этих приступов. По крайней мере, не так глубоко уходить в прошлое. Только объяснить я его не могу.

Невелико удовольствие – раз за разом спотыкаться о кромку времени и проваливаться в мрачные, до жути реальные сны про оборону Дежагора. Пусть даже превращаясь в точку наблюдения, почти нечувствительную к ужасу, почти равнодушную к творящимся повсюду чудовищным злодеяниям.

Костоправ о чем-то заговорил, но я перебил:

– Через десять минут приду в штаб на собрание.

Я ничего не могу рассказать прямо, но, быть может, удастся хоть что-то объяснить намеками.

А впрочем, я же знаю: ничего не изменится. Самое ужасное ждет нас впереди, и я бессилен отвести беду.

Однако в роще я сделаю все от меня зависящее. А вдруг на этот раз выйдет иначе? Если бы только вспомнить будущее получше да сделать верные ходы…

Ты! Кто бы ты ни был! Ты вновь и вновь увлекаешь меня к истокам боли.

Зачем тебе это нужно? Что тебе вообще нужно? Кто ты есть и что ты есть?

Молчишь? Да, ты всегда молчишь…

14

Ох и зубаст же проклятый ветер! Кутаясь в одеяла, мы стучали зубами и мечтали поскорее убраться из этих жутких дебрей. Не понимали, что мы тут делаем, дрожа, точно беззащитные цуцики. Была б наша воля, мы бы сюда и вовсе не сунулись.

И все-таки нечто неуловимое, какая-то увертливая эмоция в глубине моего существа твердила, что задача у нас крайне важная и оплошать мы не имеем права.

Мне даже не представить, как много от этого зависит.

Невидимые во тьме, деревья потрескивали и поскрипывали. Под стоны и плач ветра очень легко дать волю воображению, и тогда начнут мерещиться многие тысячи замученных насмерть в этом лесу. Это их стоны и плач, это их мольбы о милосердии, не находящие отклика даже теперь.