Жар сумрачной стали. Злобные чугунные небеса

Как говорится, метал-метал и дометался.

– Неужели так заметно? – протянул, почти проскулил брюнет.

Все они одинаковы: по виду того и гляди зарычат, а на деле только скулить и могут. Сами же искренне верят в свою крутизну: и грудь у нас волосатая, и морда кирпичом…

Клерки.

– Когда мы с вами расстанемся, не поленитесь, сравните себя с другими. По крайней мере, с другими людьми, в особенности с молодыми мужчинами.

Конечно, тут возможен нежелательный побочный эффект: сравнение лишь укрепит в них чувство превосходства.

Однако они могут и сообразить, куда я клоню:

– Тайные агенты блях на груди не носят.

Ребятки озадаченно переглянулись. Растерялись, милые. А вы туповаты, как я погляжу.

– Можно нам войти? – спросил блондин.

– Прошу, – посторонился я. – Пожалуйте в мой кабинет. Вторая дверь слева.

«Побольше радушия, Гаррет».

– Ребята, вам не нужен попугай?

«Гаррет!»

Судя по тому, как они поморщились, попугай их не заинтересовал. Или они не одобрили мой наряд? В наши дни всякий мнит себя знатоком моды.

Между прочим, я одет вполне прилично: рубашка свежая, брюки чистые. А эти хмыри оглядывались вокруг с таким видом, будто попали на свалку. И похоже, чистота внутри моего дома их приятно разочаровала. Что ж, иногда и от Дина бывает толк…

Мы ввалились в закуток, который я именовал кабинетом.

– Мой слуга сейчас принесет чай, – уведомил я.

Гости недоверчиво воззрились на меня: мол, откуда ты знаешь?

В кабинете, разумеется, не так чисто, как в коридоре, и беспорядка куда больше.

Просто я не разрешаю Дину тут что-либо трогать. А над моим столом висит картина, которую он ненавидит всей душой.

При первом взгляде на полотно замечаешь только молодую женщину, она убегает от подступающей тьмы. Но чем дольше всматриваешься, тем гуще и обширнее становится тьма – столь свирепым, на грани колдовства, талантом был наделен художник. Дар свел его с ума, и в эту работу автор вложил все, включая собственное безумие, поэтому картина получилась глубоко личной.

Она одновременно рассказывала о событии и обвиняла злодея. Ныне в ней не сохранилось и десятой доли первоначального заряда, но впечатление она до сих пор производила убийственное. Можно сказать, дышала злобой и страхом.

– Это Элеонора, – пояснил я. – Она умерла еще до моего рождения, однако помогла мне распутать одно дельце. – И не только; но незваным гостям детали знать не обязательно.

Портрет когда-то принадлежал тому, кто убил Элеонору.