Игра в Джарт

Даже если не в силах поднять головы и увидеть, даже если ослеп, замучен в плену, заточен – все равно знаешь, небо никуда не делось. Оно там, над тобой. С тобой. Всегда.

Хухэ Мунхэ Тэнгэри.

Ночь шла на убыль.

Небо опять стало хмурое. Только изредка вдруг блеснет звезда.

«Свобода – она в душе, да? – про себя хмыкнул Кочевник. – Такое могла сказать лишь чудесная птица, что явилась миру из пламени в привольной степи под ночным бесконечным небом. Птица, которую никогда не держали в клетке».

Нет, не станет он силой брать за себя эту лису.

Неволя-то – доля горькая, ему ли не знать.

Но что ему делать, коли эта лиса его не хочет, а он не хочет ее приневоливать?

Что же делать?

Поклониться ей да и уйти восвояси – искать железную дверь в небе, а за нею небесную реку, по берегам которой растут диковинные деревья со стволами красного золота, ветвями белого серебра, а под сенью тех ветвей – девушку, прекрасную, сильную, стройную, высоко подпоясанную, дочь воды и ветра, ту, что захочет испытать его, обернется бобром, и…

Только вот не было мочи расстаться с этой красивой, строптивой лисой.

Будто крепкая нить протянулась от сердца к сердцу, привязала его к лисе этой навсегда. Разорвется нить – разорвется и сердце.

Нить – это любовь. Тут Кочевник не сомневался, хотя прежде никогда о любви не думал, знал о ней лишь понаслышке. О любви пели в песнях, говорили в стихах. Для жизни это было необязательно.

Оказалось же, что любовь как боль или испуг.

Слова пусты, пока не почувствуешь. А как почувствуешь – сразу поймешь, сколько правды, острой, пронзающей словно холодный клинок, было в словах.

Но боль проходит, страх отступает. А от любви – так пелось в песнях – никуда не денешься. Она навсегда.

Как синее небо, вечное небо.

И что ему делать?

Кочевник все смотрел на небо, будто чая найти там ответ. Но небо не дает ответов. Оно человеку не для этого.

От рукава красного щелка, который запрятал он мимоходом тогда, после драки, за пазуху, исходил чарующий аромат мускуса и орхидей, пропитавший уже чуть не насквозь его грубый дэгэл, и казалось от этого словно его, утешая, обнимали, нежно гладили ласковые руки.

Он снова вздохнул – вот уж не похоже, чтобы эта лиса была нежной, ласковой. Красивая, что и говорить. Но нрава строптивого, крутого. А уж боевита – не всякому и батору в поединке с ней выстоять. Рука тяжелая, от такой скорей смерти, чем объятий дождешься.