Пьяный сон

Смех его был сначала тихим, а потом, разрастаясь, как волна, превратился почти в громкий, и, хоть юноша всегда смеялся заразительно, этот смех был резкий, сквозил обидой, и ничего, кроме смущения, не вызывал. Он смеялся долго, тяжело, и под конец смех его сделался таким же тихим, как и в начале.

Только когда дверь за Фэлисом захлопнулась, Мортимер прекратил; он криво улыбнулся в последний раз – что больше походило на плач, запечатленный в губах, – а затем поднялся с места и молча ушел следом, однако на развилке на выходе двинувшись в противоположном от ушедшего друга направлении.

– И зачем я приходил? – спросил в воздух Дилан, у которого от напряжения в воздухе закружилась голова. – О чем вы говорили до моего прихода и почему Фэлис, французский атеист, вспомнил про бога?

– Не знаю, – пожал плечами Мэрион, обнадеживающе улыбаясь. – Он не спал всю ночь, а потом что-то твердил про пятна под глазами. Устал, наверное.

Дилан в тихой насмешке вскинул бровь, но перевел тему, сказав:

– Ты же помнишь, что мы сегодня собираемся?

– Конечно, – усмехнулся Мэрион в ответ.

 – Про алкоголь я помню всегда.

Оба юноши улыбнулись, но над столом по-прежнему висело черное облако страха, непонимания, резкого смеха и крови. Вороны вновь закричали, в то время как за дверью послышался удар камня об асфальт, а затем – громкие восклицания: кто-то разбил голову какой-то старой статуи на входе.

Глава 1. Святая тишина

Говорят: во что веришь, то и будет. У того, кого при рождении назвали Дилан Мелтон, всегда случалось наоборот.

Во что бы он, маленький или повзрослевший, ни верил, жизнь выворачивала это наизнанку. Ребёнок, он невинно пытался верить в бога, иногда ходил в церковь, носил крестик и ни в чем не сомневался. Им с Мортимером не исполнилось даже десяти, когда вера пропала: мать отвернулась, чтобы отец избил их сильнее обычного, и бог почему-то быстро, даже мгновенно и неожиданно исчез из детского сознания и больше не появлялся. Мысли о нем, конечно, проскакивали время от времени, впрочем, редея все глубже. Последний раз Дилан вспомнил его на сырой земле кладбища, но внутри сразу почувствовал, что теперь ему было не суждено принять веру, если грязи в нем было больше, чем той, которой засыпали могилу его умерших родителей. Какая-то неизвестная часть, происхождение которой он так и не смог выведать, в нем окончательно после того осознания испарилась.

В юности, однажды, он пытался верить в судьбу – стало еще тяжелее.