Дневник Булгарина. Пушкин

Но что бы я стоил сейчас без моей «Северной Пчелы»? Да и обратно путь не заказан – уже пишется, пишется Роман…

Ловлю себя на подобных рассуждениях и дивлюсь – что за манера? Думал уже, что старость подбирается со своими причудами: что толку все это городить в голове посреди бала, в присутственном месте, на крыльце какого-нибудь министра? Потом заметил, как слова эти ложатся в ненаписанные еще статьи и повести, и понял, что болезнь не старческая, а профессиональная. Все лестничные марши, возки, застолья – пристанища самых разных мыслей и слов, колыбели журнальных полемик, пиес и романов.

…Сотрудники знают мой обычай – как захожу в кабинет – полчаса никого не пускаю, даже Греча. Один только нетерпеливый Сомов сунулся в коридоре, но я лишь кивнул и прошел мимо. Это правило выработано годами и следствие наблюдений над собой. Надумаешь так чего-нибудь в возке, особенно газетное, отдашь сходу приказ, а потом выходит нелепица или того хуже. Все придуманное на лестнице надобно еще подробно разложить, а потом уж в дело пускать.

Горячность – она всегда вредит. Но у кого-то с молодостью она проходит, а у кого – сидит в крови, как у нас, поляков. Вот и друг драгоценнейший – Грибоедов – на Кавказ, а затем в Персию не по своей воле попал, а по горячности. Принял участие в дуэли – секундантом, правда, ну да добром дело все равно не кончилось. На Кавказе, куда пришлось уехать – почти в ссылку, он встретился со вторым секундантом, Якубовичем. Они дрались, и Якубович искалечил Александру Сергеевичу руку.

Но Грибоедов, благородная душа, его простил.

А ведь был случай, когда и мы с другом-Рылеевым к барьеру встали. Вот что горячность-то делает! Кондратий Федорович очень молодцеват был, никому усмешки не спускал, а я по несдержанности глупой эпиграмму на его стихи сочинил, да еще напечатать обещал. Вот и дошло дело до пистолетов, да на шести шагах. В последний момент я сказать успел: «Кондратий! На войне мы себя испытали – нечего тут ребячиться.

Представь: пройдет пять, десять лет. Эпиграмму эту ты забудешь, а то, что друга своего убил – не забудешь никогда. Я в тебя стрелять не стану так и знай», – и выстрелил вверх. Рылеев дернулся, словно кто его кнутом огрел, вскинул руку с пистолью, потом бросил и обнял меня. Но даже после этой истории Кондратий как-то в запале обещал мне на подшивке «Северной Пчелы» голову отрубить. Странно – про дуэль я почти забыл, а эту фразу с «Пчелой» часто припоминаю.