Дом с бельведером. Мини-роман

Движение за движением, взмахи рук становились всё замысловатей, будто бы в театре, девушки показывали разнообразные сцены губернского общения, но настолько элегантно, как не смогли бы даже в петербургские дивы. А молодые их ножки в тонких туфлях всё месили русскую грязь, отчего на одежде и теле появились капли. Сами ноги начали понемногу утопать в лужах, будучи до нитки промокшими.

– Побыстрее, клушенции! – Мальчик, обращённый матерью с горящими глазами, смотрел на девушек и противно смеялся в паре с матерью.

Он – квакающим киндерлахлем[4 - Детский смешок (нем.)], она – барским грасьё[5 - Грассирующий голос (искаж. фр.)].

Возничий же покорнейше стоял у кареты и по заведённой традиции достал из кафтана флейту, и на пяти нотах выдувал Лейб-Гвардии 1-го стрелкового Его Императорского Величества полка марш. Мать, возбуждённая собственной властностью, на корме коляски, как на барабане, отстукивала в аранжировку к флейте. А мальчик продолжал смеяться.

Тем временем дымка рассеивалась, и из-за дремучих крон поднялось большое жёлтое солнце.

Танцевавшие уже добрых пять минут девушки порядком подустали, но барыне хотелось дождаться заключительных нот своего марша.

– Довольно! – удовлетворённо вымолвила она. – Понравилось, дорогой? – спросила она, и сильно сжала мальчика, прижав его в себе, онесячя[6 - Игнорируя] то, что ему было трудной дышать.

– Да, мамя. – также насмеявшись удовлетворённо вымолвил тот.

– Фирс, залезай! – указала барыня пальцем с перстнем крестьянину.

Бедные служанки тоже хотели было занять прежние места, но властная резко приподнялась и оттолкнула их.

– В таком виде?! Да в карету? Пшли вон! Юбки поднять, да за нами поспевать. Опоздаете – иссеку, ох, иссеку! – дошло до визга она и вновь властно устремила свой взор в даль.

– Ну, Фирсочек, давай в поместье! Да рысью езжай, рысью!

И лошади как ошпаренные взвились и понесли карету к поместью. Как нетрудно было догадаться проницательному читателю эпизод сей отсылает нас к тем далеким временам, когда Его Сиятельство князь Андрей Фридрихович ещё только начинал свой длинный и полный трудностей земной путь.

Маменька его, та самая властная дама, Пульхерия Петровна Щ., души не чаяла в сыне, но в то же время с подчиненными своими изволила вести себя иной раз в манере печально известной Салтычихи, коя за злодеяния свои лишена титула была да заключена в монастырской тюрьме до самой кончины.