Предистории

– Это ее муж кокнул, точно!

– Как же он мог ее кокнуть, если врачи никаких следов не нашли?

– Да его в это время и дома-то не было, только сейчас с работы прибежал!

– А может, он ее отравил! Оставил ей еду или чай, а она без него выпила…

– Да не фантазируй, она сама померла, у нее сколько болячек было!..

Слова залетали в уши против воли, но мальчик старался не концентрироваться на них. Все равно от деда с бабкой ему, хочешь не хочешь, придется выслушать последние новости. Конечно, с ним они говорить на такие темы не будут, однако же станут рассуждать достаточно громко – настолько, что их услышат и Петруша, и весь остальной подъезд.

Эта предсказуемость, неизменность и подавляла больше всего.

Дома отчего-то было холодно. Маргариту увезли, но вопросы следователя и косые взгляды окружающих вконец измотали Ивана Ивановича. Отвечал он кое-как и невпопад – выглядеть уверенным в себе не получалось: по существу ничего сказать он не мог, путался и сбивался.

Потом Иван Иванович спокойно приготовил себе ужин – вечные макароны, чай и пара бутербродов – и уселся перед телевизором.

Вскоре он задремал под бессмертное творение Моцарта… И ему приснились…

Вечная Нора… Белесые нити… Нити Жизни… Власть и Судьба… Запутать и не встать… И взять… Взять… Этот Мир… Жизнь эту… ВСЕ!..

Он встрепенулся, проснувшись. Отряхнулся от остатков видения, как мокрый воробей. И неожиданно понял, что ему хочется рвать и метать. Ведь сон этот – вещий. Да, конечно! И Иван Иванович мгновенно преобразился…

Ну почему «шут гороховый»? Незаслуженная обида жгла сильнее раскаленного железа.

Чем он такое заслужил? Петруша прижался к подушке, сильно-сильно – и через какое-то время задремал…

А приснилось ему, словно он шел куда-то в темноте, в чреве пещеры, и знал, что впереди – Логово. И сидит там Зверь, обмануть которого практически невозможно. Но необходимо. Это противоречие сводило с ума, заставляло не подчиняться законам сна, выйти из них, обрубить концы и предстать перед Светом не кем-то, а – человеком…

Петруша подпрыгнул в кровати как ужаленный, заслонился от света и невольно опустил руку.

Ничего и никого. Он был один. Скомканное одеяло валялось на полу. Подушка рядом. И все. Но только ощущение, что он на верной дороге и истина спрятана где-то совсем неподалеку, никуда не ушло. Осталась рядом и… навсегда. А еще остались в памяти эти жвалы. И взгляд. Полный холодной ненависти и жажды непонятно чего. Голодный взгляд дикого зверя.