Явление Сатаны. Записки провинциального сыщика

– Да, да, господа, – весьма довольный произведенным эффектом, повторил я. – Расследование было проведено по всей форме и дело было раскрыто.

– Но позвольте, Иван Иванович, – возразил так же немало озадаченный Прокопий Анисимович. – Даже я – хоть и дальний, но родственник – не знаю об этом!

– На то были особые обстоятельства, – с легким налетом снисходительности, ответил я. – Однако, сейчас уж можно говорить все начистоту. Поэтому, если мои уважаемые гости позволят мне потратить их время на старческую болтовню, я расскажу вам эту историю.

Все шумно начали выражать свою готовность послушать рассказ, а Анфиса Павловна даже укорила:

– Уж бросьте интересничать, дорогой Иван Иванович. Когда это мы отказывались ваши рассказы послушать?!

– Ну, что ж, – начал я. – Дело и взаправду было дикое и страшное было. И началось оно вовсе не в подвале купца Платицина…

***

– Эко его перекосило, сердешного! – перекрестился старший городовой Губорев, богатырь с вислыми седыми усами на задубелом лице, с каменным, аккуратнейшим образом выбритым подбородком и спокойными умными глазами.

– И то, страсть какая, – задушено согласился второй полицейский, Ракитин, молоденький, в нескладно сидевшей на нем шинели. Он шмыгнул, вытер рукавом нос, но приметив мой укоризненный взгляд, смутился и отошел ко входу. Все знали, что я требовал от своих сотрудников безупречного внешнего вида и культурного поведения.

Впрочем, поведение Ракитина было вполне объяснимо – прослужил он не так много и подобного, уж верное, никогда не видал.

Как и иные из присутствующих.

Посреди пустой просторной комнаты, прямо на пыльном полу, раскинув руки и ноги лежал молодой человек. Был одет он в новенький, отлично сшитый черный сюртук и серые, тоже новые, панталоны. Туфли, хоть и запыленные, были заметно дороги и щегольски. На кисть правой руки была одета черная тонкой лайки перчатка. Вторая перчатка валялась у левого ботинка, должно быть она выпала из хозяйской руки. Модная шляпа со слегка изогнутыми полями откатилась в самый угол.

Словом, одежда выдавала в покойном человека небедного и, что называется, «из общества». А вот о лице его, каково оно было при жизни, судить не представлялось возможным. Оно было перекошенным ужасной, чудовищной гримасой страха. Смертельного, запредельного страха. Тонкие губы растянуты в подобии адской улыбки. Зубы оскалены. Глаза вылезли из орбит и казались бильярдными шарами, непонятно зачем вставленными кем-то в глазницы покойного.