Когда ночь была девочкой

Данила, не пил, растянул бокал вина на весь вечер. Он и так ходил по краю, опустошая стандарты обезболивающих. Юра не настаивал и между делом, уточнил некоторые детали плана. К его осуществлению они решили приступить с завтрашнего дня.

Когда, в банке, вина осталось меньше половины, Юра вдруг резко встал и за вращал глазами.

– Баста! Друган. Я норму знаю! Давай покурим и спать.

– Идет! – беззлобно усмехнулся Данила, наблюдая за изрядно захмелевшим другом.

Ему было постелено заранее. Штопаное, но чистое глаженое белье.

Аккуратно взбитая подушка. Легкий холодок новой постели. Скрипучие пружины койки тяжело отозвались. «Хорошо! – подумалось ему, – тысячу лет не спал на домашней постели! Много ли человеку надо?!» Непрошенная улыбка коснулась его губ.

Спустя минут пятнадцать, когда все уснули, чуть слышно отворилась дверь и заскрипели половицы. Данила в недоумении скосил глаза. Лунный свет высветил крадущуюся бледную фигуру. Легкая белая тень, как привидение из детских сказок, приблизилась к нему, и Данила вдруг почувствовал у себя на груди теплую ладошку, а потом горячие нетерпеливые губы.

Он хотел что-то сказать, но девушка прошипела:

– Т-ссс!

И жестом приказала ему молчать. Ее волосы шатром, были над ним, щекотали лоб, нос, щеки, а ее губы не оставляли его ни на секунду. Данила притянул ее к себе, но она указала рукой на пол. Это было логично, койка отчаянно скрипела.

Желтая яркая Луна любопытно заглядывала из-за занавески. Четкие полосы, квадраты, резко чертили пространство комнаты.

В серебристом призрачном свете угадывались: старый комод, слоники на нем, настенный коврик с оленями и фигура девушки в легком одеянии.

Лида быстро сняла одеяло и положила на пол. Ее распущенные волосы густым веером метнулись на фоне проема окна. Глаза горели и жгли даже сквозь полумрак комнаты. Голое тело не могла скрыть тонкая ночная рубашка. Ее как будто и не было. В этом воздушном ситце, билось пульсирующее как ртуть естество, змея в мешке, кобра! Он чувствовал упругую грудь нерожавшей женщины, страсть, поглотившую ее, нетерпеливые ласки и даже какое-то остервенение затравленной несправедливостью души.

Девушка изгибалась, кусалась, стонала и будто выплескивала что-то нерастраченное, глубоко скрытое, тайное, что давно ждало выхода. Это был вихрь, вулкан, катастрофа – перед которыми нельзя было устоять. Да он и не пытался.

Данила впервые забыл про свои болячки, но полугодичное отсутствие женщины, сыграло злую шутку.