Ангел западного окна

Я был в отчаянии и более всего опасался рассердить княжну, безумно этого боялся, до дрожи, а она стояла передо мной, изумительная женщина, охваченная жадным пылким нетерпением, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, сверкавшими чудесным золотистым блеском, с улыбкой, в которой было очарование, мощно и неотвратимо завладевающее мной; я едва удержался – еще миг, и я схватил бы ее руки, покрыл их поцелуями… или слезами… да-да, чуть было не пустил слезу от бессильной ярости на себя, не способного исполнить ее просьбу.

Я порывисто выпрямился и как можно более убедительно сказал, глядя ей в лицо, постаравшись выразить голосом максимальную искренность и сожаление:

– Мое последнее слово, княжна: я не являюсь владельцем копья, вернее, наконечника, который вы ищете, да это и невозможно. Видите ли, у меня были, конечно, увлечения, пожалуй, можно назвать их страстью коллекционера, но никогда в жизни я не коллекционировал ни оружия, ни частей или деталей оружия, да и вообще никаких изделий из металла, кованых либо… – Я испуганно замолчал и, наверное, залился краской стыда, хотя чего же было стыдиться? Я говорил правду… Но эта великолепная женщина, с милой улыбкой, без тени недовольства смотревшая на меня, небрежно, как бы невзначай, поглаживала липотинский тульский ларчик – можно подумать, ее руку притягивал к шкатулке магнит, – а ларчик-то, о, проклятый ларчик, он же серебряный, из металла, – увы, все мои уверения рассыпались как карточный домик, княжна была вправе считать меня лжецом.

Ну как объяснить, в чем дело, коротко и ясно?! Я подыскивал слова. Княжна подняла руку, повелевая молчать:

– Разумеется, я вам верю, сударь, не утруждайтесь объяснениями. И не считаю возможным для себя быть посвященной в тайны ваших увлечений. Липотин наверняка ошибся. От ошибок и я не застрахована. Но прошу вас, еще раз прошу, как самый… преданный друг, как человек, быть может, по своей… наивности… питающий надежду, – уступите мне копье, которое Липотин…

Я бухнулся на колени. Сегодня эта выходка кажется мне малость театральной, однако в тот момент ничего другого не оставалось – ну как еще, какими средствами я мог бы убедительно, однако без грубости выразить свою отчаянную растерянность? Я собрался решительно произнести слова, которые окончательно отмели бы любые возражения, и начал было: «Княжна…», как вдруг она с тихим, мягким и – да, да, признаюсь – чарующим смехом скользнула к двери.

Обернувшись на пороге, она сказала:

– Сударь, я вижу, вы боретесь с собой.