Ледяной лес

– Получается, что Баэль ненавидит Хюберта только потому, что…

– Только потому, что тот ее жених. – Качнув головой, Тристан продолжил: – Просто сделай вид, что ни о чем не догадываешься.

Я кивнул, чувствуя, как меня охватывает уныние. Он все верно сказал. Мы не в силах что-либо изменить. Но даже если бы от меня что-то зависело, Баэль точно не захотел бы моего участия.

Погруженный в свои размышления, я не заметил, как в зале наступила тишина. Но спустя мгновение ее взорвали аплодисменты.

Я посмотрел на сцену.

Появился Баэль, прижимающий к себе шелковый сверток. На его лице застыла маска отчуждения. Лениво пробежавшись глазами по зрительному залу, он резко сдернул ткань. Аплодисменты тут же стихли.

В оглушающей тишине раздался шепот Тристана:

– Неужели…

За ним последовал вопль ужаса:

– Аврора!

– Аврора! Это она!

– Он будет играть на ней?

Именно это он и собирался сделать.

Я нервно кусал губы. Величественный и непреступный Канон-холл в одно мгновение превратился в галдящую рыночную площадь.

Баэль не обращал никакого внимания на шум. Он стоял, опустив глаза на смычок и слегка поглаживая его.

«Прекратите, – одними губами прошептал я. – Не заставляйте его презирать вас еще больше. Прекратите доказывать ему, что вы просто публика, а не истинные ценители его музыки».

Баэль вдруг поднял голову и посмотрел в зал. Его лицо смягчилось, и я сразу понял, кому предназначался этот взгляд.

Он поднял скрипку в воздух и осторожно прижал ее к груди, обращаясь с ней бережно, словно с младенцем.

Этот жест был наполнен такой нежностью и заботой, что у меня защемило сердце. Антонио опустил подбородок к деке, и публика притихла. Правая рука со смычком стала медленно приближаться к струнам.

Мне показалось, что в томительном ожидании прошла целая вечность. И вот на зал опустилась звенящая тишина.

Смычок коснулся струн. Напряжение достигло пика, когда воздух рассек стон скрипки.

Многие зрители изумленно выдохнули. Звук Авроры, отражающийся от стен Канон-холла, пробирал сильнее, чем тогда, в Лесу. Я восхитился акустикой зала, благодаря которой мелодия раскрывалась во всей полноте.

Баэль, устремив глаза в пол, отдался игре. Казалось, будто перед ним заклятый враг: в движениях смычка чувствовалась еле сдерживаемая ярость, в голосе скрипки звучали ненависть и презрение, но мелодия была совершенна.