По ту сторону нуля

Как Алекс не одергивал себя, он уступка за уступкой терял объективность – базис своего реноме. Казалось, он будто все еще над схваткой, но промашки оппозиции, в чьем стане он условно пребывал, отслеживались им с не меньшим усердием, чем заблуждения и проколы кремлевских, одержимых самосохранением. Однажды, должно быть не в духе, он договорился до того, что назвал режим легитимным, отметив: тот незаконен как узурпатор власти, но легитимен в силу широкой поддержки избирателя, пусть та диктуется социальной фригидностью россиян.

Да, продолжал он, демонтаж антинародного режима – национальный приоритет, но бессмысленно и методологически преступно спускать на него всех собак. Ведь все язвы нынешней тирании – наследство ельцинской эпохи. И большой вопрос, не неизбежны ли они диалектически, в обществе, претерпевшем насильственную смену пола и вынужденном себя переформатировать вновь, в полном неведении, как это сделать, и достижима ли регенерация вообще. Потому, не делая должных скидок массовому сознанию россиян, угнетаемому уродливыми мутациями совка, до избирателя не достучаться. Без этого любые потуги по эрозии режима – имитация активности. Стало быть, доминанта оппозиции, с ее склоками и сословным высокомерием, для начала снизойти до мотивов рядовых россиян, после чего заговорить на понятном, близком для них языке. Произойди сближение, нечто осмысленное посеять. А там – молиться на урожай, не зря Россия, по большей мере, зона рисованного земледелия…

В подобных декларациях Алекс отнюдь не кривил душой, он так думал, и ему нечего было стыдиться.

Только в своей естественной среде, вне навязанного ангажемента, он следовал правилам хорошего тона, соблюдая здравые пропорции критики и позитива; именно за это его ценили условные свои, точнее, их некоторый сегмент, и, оказалось, предводитель одиозного режима.

Так или иначе, Алекса незаметно прихватывал стокгольмский синдром, уравнивающий приоритеты жертвы с интересами угнетателя.

Оттого реакция заказчика, некогда призвавшего соблюдать оригинальное кредо, на коррекцию Алексом стиля прогнозировалась с трудом. Более того, непроизвольное прогибание перед всемогущим работодателем вымывало в статусе Алекса – и без того аховом – последний бугорок независимости, что по местным обычаям, боготворящим силу или, на худой конец, полезность, не сулило ничего хорошего.