Запретная любовь

Схватив красную феску, он стал вертеть ее за кисточку и кричать:

– Великое переселение! Великое переселение! Мы едем на острова, мы будем кататься на осликах! – Потом подбежал к сестре, обнял и, умоляюще глядя на нее, спросил:

– Будем кататься на осликах, правда, сестра? Я уже не упаду. Тогда я был маленьким, а сейчас уже большой.

Он вытянулся в струнку, стараясь казаться выше. Бюлент увлек всех своим ураганным весельем, и все помчались в дом.

Аднан-бею доложили: «Комната освобождается, дети едут на острова к тете».

Когда мадемуазель де Куртон говорила об этом, казалось, что их с Аднан-беем глаза ведут другой диалог на своем, только им понятном языке. Аднан-бей молча, тихонько привлек к себе Нихаль, смотревшую ему в глаза, вероятно, он собирался поцеловать ее в знак благодарности. Не поцеловал, что-то в поведении Нихаль остановило его: казалось, ей не хотелось, чтобы ее целовали за то, что она освободит комнату, уедет на острова, избавив ялы от своего присутствия.

Бюлент сходил с ума от радости: Шайесте, Несрин, Бешир, все слуги, воспринимавшие поначалу все происходящее с холодной обреченностью, не смогли не заразиться весельем ребенка. Чтобы выкатить пианино из комнаты в холл, Бюлент продел шнур от занавески в кольцо пианино, и они тянули его, как бурлаки баржу вдоль берега, Бюлент же орал во весь голос:

– Посторонись! Прочь с дороги! Уберите старые туфли мадемуазель, мы их все передавим!

Несрин уже не могла тянуть, у нее даже коленки подгибались от смеха, задыхаясь, она говорила:

– Ох, мой дорогой, не смешите, а то мы так никогда не закончим.

Шайесте, пользуясь минутной передышкой, бранила Несрин, словно на что-то намекая:

– Несносная девчонка! Что тут смешного! Нашла время веселиться!..

Бюлент вспотел и был весь в мыле. Пока Шайесте выносила скамейку, а Несрин освобождала ящики письменного стола, он повис на конце занавески, которую с трудом волочил Бешир, и вопил:

– Дорогу, уступите дорогу, дайте дорогу грузчикам, чтобы они вас не задели!

Нихаль вдруг надоело слушать крики Бюлента, она погрустнела:

– Поедем! Поедем скорее отсюда!

Она хотела быть подальше отсюда, от этого дома, словно бежала от человека, который ее предал.

Пятнадцать дней они провели на островах.