Запретная любовь

***

Несрин показалась из-за двери и сообщила:

– Приехали, господин!

Позади послышался голос Нихаль:

– Отец! Вы приехали раньше нас?

В комнату вбежала Нихаль, стройная фигура которой в голубом платье без пояса была слишком высокой для её возраста, а меланхоличное лицо напоминало узкую мордочку козлёнка; она взяла отца за руки, приподнялась на мысочках ботиночек и подставила лоб к губам отца.

– Вы от нас избавляетесь и убегаете, верно? – сказала Нихаль. – Ну, куда Вы ходили? Почему не захотели сказать нам, что собирались выходить? Нам рассказал Бешир.

Отец слушал с улыбкой, а она сопровождала каждое слово каким-то движением, и с непоседливостью, свойственной детям, то трогала что-то на столе, то касалась руками подола платья:

– Мы тоже хорошо провели время! Если бы Вы знали, сегодня странность мадемуазель была на высоте. Она рассказывала Бюленту историю одного попрошайки, которого знала в детстве. Так странно! Так странно! Старик проглотил большой кусок хлеба…

Когда Нихаль рассказывала, она сложила вместе тонкие, худые руки, через которые, казалось, было видно солнце, поднесла их ко рту и словно проглотила огромный кусок хлеба бесцветными губами маленького рта:

– Вот так! Вы должны увидеть, когда показывает мадемуазель… Вы же знаете Бюлента! Все в саду смотрели на нас, когда он заливисто смеялся.

Она сидела на коленях на ковре, прислонившись к коленям отца, и в подробностях рассказывала о прогулке в Бебек Бахчеси, перескакивая мыслями туда-сюда, как порхающая бабочка.

– Куда Вы ездили? Расскажите, куда Вы ездили в тайне от нас?

Он ответил, не задумываясь:

– Никуда! – Как только лживый ответ вырвался из его уст, он покраснел от стыда, который невозможно скрыть, и решил исправиться:

– В Календер!

Она сразу обнаружила этот обман благодаря странной способности, присущей детям с нервными болезнями:

– Нет, отец! Вы краснеете, значит хотите что-то скрыть от нас.

Она встала, наклонила голову с притворной обидой, надула губы и косо посмотрела на отца.

В ту самую минуту без подготовки, пока не появилась настороженность, он почувствовал насущную потребность всё рассказать, чтобы очистить совесть перед существом, сошедшим с небес, перед невинным ребёнком, бросить правду, лежавшую камнем на сердце, перед этой худенькой девочкой.