Пастухи счастья

Голова кружилась, сердце трепыхалось в горле, но я шел, вминаясь подошвами в упругую податливость песка, смакуя жар солнца, шелковые прикосновения бриза. Стоило остановиться, тут же появился шезлонг, словно из ниоткуда, словно по мановению волшебной палочки (а удобно!); пространство качнулось сознанием, вернулось в рамки. Клер молчала, демонстративно отвернувшись, преувеличенно внимательно разглядывая чехарду парусов на горизонте – ветер, пряди волос в глаза, она то и дело убирает их, поправляет, немного картинно, нервно, – худенькое запястье, милые, до боли знакомые движения, – ничего не прошло, ничего не изменилось! Любимая, любовь снова близки, и все – близко, и все начинается сначала, с невинности и новизны, и впереди дни и ночи, рассветы и закаты, весь тот взбалмошный, упоительно-блаженный круговорот счастья, который затягивает и возносит, и который невозможно (Господи! не-воз-мож-но! – уж я-то теперь знаю это!) ни забыть, ни повторить.

Пусть даже в самых безумных мечтах, в самых смелых утопиях…

Слезы навернулись на глаза, я протянул руку, коснулся ее лица, волос.

– Милая… – слова встали горячим комом, – девочка моя…

Земля уплыла из-под ног, будто волшебная карусель, вернула в прошлое. Такой же день, только не здесь, далеко, в другой стране, в другой жизни. Тихий летний вечер. Закат. Побережье. Морская гладь, крики чаек, расплавленное солнце, грузно, капля за каплей оседающее в воду. Я и Юля (да Юля! Юля же!), дощатая выбеленная солью терраса, вино в высоких бокалах, – терпкое, горьковатое смешивается с ароматом моря, водорослей, цветов в вазе; красивая и уютная мелодия, плавная, неторопливая, в унисон прибою; прикосновения рук, сплетение пальцев, любви, нежности, счастья.

И вдруг – что-то вторгается, мешается, какая-то неясная тень, рябь, все расплывается, подергивается мутью; мелодия спотыкается, разлетается растерянными созвучиями…

Я открыл глаза. Клер смотрела на меня устало, печально – хороший, верный друг, мудрая, сильная женщина.

– Я все понимаю, милый. Я – всесторонняя и детабуированная, индекс адаптации – почти единица. Но ты не со мной сейчас, ты с ней, с той, с другой, – с Юлень-кой, да? А я не хочу быть полигоном для ваших игрищ, роль куклы сейчас особенно унизительна. Невыносима… Прости, не могу…

О, Господи! Бог? Кукла? Полигон? Что за! Впрочем, все встраивается, брезжит смутной логикой, структурой, ассоциациями.