Путь в чаши

Так хотелось отдохнуть от боли, выедавшей внутренности с того страшного утра и по сей день. Но они приходят… и не зовут с собой. Почему они не зовут ее с собой? Почему не разрешают присоединиться к ним в чертогах Аммугана?

– Кора? – занавеси разноцветного стекляруса шевельнулись. В воздухе запахло жасмином и мятой.

– Я готова.

Девушка повернулась и застыла под внимательным теткиным взглядом. Увидев, как та поморщилась, мысленно вздохнула. Конечно, Юлия не могла не заметить неровных складок у плеча. Однако болезненная щепетильность тетки стала почти привычной.

Только бы опять не начала сравнивать ее с матерью и пускать слезы по рано ушедшей сестре. Видят Драконы, это будет уж слишком для столь утомительного утра.

– Плечо.

Кора вздохнула.

– Я переколола фибулу. Она мешала.

– Не стоило трогать. Ах, посмотри, до чего измялось.

Так и хотелось крикнуть: «Да какая разница!». Проклятая жара съедала всякое желание двигаться, а впереди часы и часы шатания под пекущим солнцем, служения в задымленных воскурениями храмах и необходимость переведаться со всеми знакомыми в столице.

И все это вместе взятое куда страшнее, чем пара мятых складок на хитоне. К вечеру больше половины таких фибул пойдут на дно городских фонтанов или самого Языка, куда разморенные жарой и обильными возлияниями йаманаррцы полезут освежаться. Но она промолчала, как делала всегда, и скосила глаза на злосчастную застежку:

– Я позову кого-нибудь…

– Не нужно. Я сама, – Юлия Мерридолакос смахнула со лба капельки испарины и принялась осторожно распрямлять скомканные складки.

 – Тебе так идет этот цвет.

– Спасибо.

– Глаза кажутся синее, и волосы тоже отливают синим.

– Настоящая ворона, – вовремя прикусить язык не удалось.

Юлия усмехнулась и легонько шлепнула племянницу по плечу:

– Я назвала тебя так всего раз, шутя.

– И очень некстати. Теперь Остий твердит, будто в них ночь путается и на крыльях ее несет мудрый ворон. Ох, или что-то подобное.

– Негодный мальчишка, – тетка перебросила длинный локон через плечо и усмехнулась.

 – Но ты должна простить поэту цветистость речи.

– Надеюсь, это тоже шутка? – фибула заерзала на свежих царапинах, и Кора невольно затаила дыхание.

– Отнюдь. И разве тебе неприятны его похвалы?

– При всем своем пылком воображении, Остий в поэты не годится. Кроме того, после очередной декламации он попытался меня поцеловать. Очевидно, предполагал, что сравнение моих рук с ночными лилиями всколыхнет во мне страсть.