Продавец Песка и другие сказки потерянного города

– Он рассказал тебе о невидимом голосе?

– Откуда вы знаете?!

– Эту забавную историю в свое время услышал от него и я.

Эми обрадовался, что не придется болтать лишнее, и спросил:

– Так вы не поверили в эту историю?

– Не особенно. Я встречал и не таких фантазеров. Но я уверен: он сказал тебе, что ты – избранный.

– Да, сказал.

– И что он предлагал тебе? Что обещал?

– Ничего. Он ничего мне не предлагал.

– Совсем-совсем?

– Нет. Он только сказал, чтоб я приходил, когда у меня будут вопросы.

– Он сразу понял, что ты любопытен. Все еще впереди. Не соглашайся ни на что, прошу тебя – ради памяти отца, ради славного звонаря Себастьяна. Обещаешь?

– Обещаю!

– И напрасно. Лучше ни черта не обещать, чтоб потом не нарушить обещание… Ладно, слушай… В луче моего фонарика, обхватив руками сосну, стоял Мокий Первый – без шарфа, с расстегнутым воротником рубашки. По бокам его раздутой шеи, из розовых слизистых складочек высовывались две недоразвитые жвалы – жучиные челюсти.

Они сходились и расходились острыми клещиками перед его носом, и градодержец, вгрызаясь ими в рыжую кору и оставляя белые зарубки, скулил от удовольствия. Можешь себе представить? – Савелий погасил трубку.

– Но что же было дальше? – глаза Эми округлились и блестели, лоб увлажнился.

– А вот что было дальше, знать тебе не нужно ни в коем случае. И пора бы уже пойти успокоить тетушку Феодосию. Я прослежу за тем, чтобы в ее руках никогда не оказалось больше одной золотистой жемчужины, можешь не тревожиться…

Сказка девятая.

Исидор

Тубелин пел свою песню три утра подряд, а затем умолк. Зато теперь он уже вовсю цвел чешуйчатыми голубыми побегами, похожими и на шишечки, и на крошечные розы одновременно. Впервые Эми увидал их позапрошлой весной, но столько их еще не бывало. Теперь чудесное дерево, с его изогнутыми кверху ветвями, возвышалось над крышей прозрачным зеленым бокалом, в который небо будто плеснуло своего голубого пунша.

Прошло еще недели полторы, и вот, в ясное воскресное утро, Эми услышал в саду тихий звон.

Он не сразу понял, что звенят те самые голубые цветки, и звон их похож на нежный-нежный смех. Вглядевшись, он увидел, что каждая шишечка дрожит всеми своими чешуйками, гладкими и твердыми, будто фарфоровыми. Чем-то этот переливчатый звон напоминал звучание сиреневого колокольчика Евы. Но ухо Эми ясно различало, что цветки звенят каждый чуть по-своему, выстраивая вместе необычную музыку смеха.