Параллели

Его Каро… Милая, любимая Каро! И почему – именно она? Молодая, красивая, смешливая, его Каро спит сейчас в своих лилиях, и не найдется в мире силы, которая могла бы разбудить ее.

– Сынок, прощайся с Каролиной, пора…

Голос матери показался Монсу отвратительно грубым и бестактным, но он хотя бы оборвал наполнявший его голову мучительный гул. Юноша растерянно оглянулся – все вокруг действительно ждали. Ждали, что он коснется губами лба Каро или скажет ей что-то… Черт возьми, что нужно говорить на этих проклятых похоронах? Что можно сказать, когда хочется кричать на весь мир о своей боли до тех пор, пока от напряжения не лопнут вены на шее? Когда все вокруг ждут, что можно будет наконец закрыть крышку гроба, опустить его в землю и разойтись скорее по своим делам? Скорбные обязанности тяготят, заставляют надевать благообразные маски, делать вид что не все равно, а хочется жить дальше! Считать деньги, пить вино, танцевать, любить, радоваться солнцу… И только Каро останется одна в своих лилиях, в холодной земле – она, так любившая тепло!

Хольмберг провел кончиками пальцев по ее щеке – холодной, мокрой от дождя и обжигающе безжизненной.

Теряя самообладание, прохрипел: «Делайте что хотите!» – и бросился прочь с кладбища.

Спустя три часа Монса нашел отец – каким-то чудом он разглядел сына в щуплом силуэте, сжавшемся в комок возле самой воды у одного из пилонов моста Пон-Неф.

– Сынок… – Альберт сел рядом и осторожно обнял юношу.

– Папа, мне так плохо… – Монс уткнулся в плечо отца пылающим лицом.

– Знаю… Поедешь со мной к мадемуазель Шарби? И мама там…

– Нет. Я еду в Ниццу.

– Тебе нельзя сейчас оставаться одному, сынок.

– Что, боишься, что я вены себе вскрою? – Монс недобро засмеялся. – Не вскрою. Если бы я хотел отправиться вслед за Каро, я бы уже лежал на дне Сены. Я. Просто. Никого. Не. Хочу. Видеть.

– Хорошо, сын, я отвезу тебя в Ниццу.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Что было дальше, Монс уже не помнил.

Один в темном доме, он слушал дождь за окном и ненавидел его. Дождь отобрал у него Каро, отобрал жестоко и бесцеремонно. День за днем он бродил по полному теней дому, сам похожий на тень, и не находил себе места. Все напоминало ему о Каролине, все дышало ею. Ее вещи пахли ее духами, и Хольмберг часами сжимал в руках ее сорочки и платья, и не мог надышаться ими. И с ужасом чувствовал, что аромат постепенно тает и превращается в воспоминание.