Расческа для Лысого

Она все еще в юбке и расстегнутой толстовке.

Я любуюсь, и, кажется, опять завожусь. Ленка решает прихватить что-то из сумки и роняет ее на пол.

И я смотрю на рассыпавшиеся бабки. Не особо много, но даже навскидку больше, чем обычно платят гоу-гоу за смену. Так платят девкам, которые в привате делают минет клиентам. И не только минет.

Ленка начинает собирать деньги, а я не могу оторвать взгляда от ее пальцев. И от купюр в ее руках. И злоба, черная и жуткая, что медленно поднимается во мне, нихрена не давая времени на раздумья.

Глава 27

Ленка

– Слушай, а почему ты тогда не взяла у меня деньги?

Голос Миши, одновременно напряженный и показательно равнодушный бьет по и так истрепанным в ноль нервам очень не вовремя. Я как раз пытаюсь бабки с пола собрать, ругаясь про себя, что вообще эту гребаную сумку тронула.

Застываю и поднимаю на него взгляд. Сидит, откинувшись на спинку кровати, в том же самом положении, и сигарета в руке. Такой большой, опасный зверюга. И взгляд прям… Соответствует. Я невольно засматриваюсь, залипаю на его татухи.

И только через полминуты понимаю, что он спросил. Вернее, не так: ЧТО он спросил.

Перевожу взгляд на деньги в своих руках. Сопоставляю. И охереваю.

Хотя, в принципе, с чего охеревать? Все можно было понять еще тогда, когда он мне в первый раз бабки сунул.

В голове внезапно становится гулко и пусто. Очень знакомое, очень тупое, очень опасное состояние.

После такого я обычно делаю всякую херню.

Понимаю, что молчу уже долго, и что надо бы что-то сказать, но, блин, даже не знаю, что! Дядя Миша, ты – мудак? Неинформативно, как сказала бы Полька.

Пока я раздумываю, он продолжает. Уже со злостью. Видно, мое молчание не нравится.

– Почему ты не взяла мои бабки тогда, а теперь спокойно берешь? Чужие?

– Потому что я их заработала, – говорю я самое очевидное. Правду. Я их реально заработала. Честно. Мне себя не в чем упрекнуть. В отличие от него.

– Хороший заработок, – кивает он, – много пришлось… Трудиться?

Мне эта заминка уже понятна.

Ну не дура же, окончательная. И в пустой голове появляется первая эмоция. Злость, само собой. Я уже не помню, насколько мне было хорошо буквально полчаса назад, насколько хорошо было всю эту ночь. Спокойно и правильно мне было. Как никогда раньше. Острой нотой сожаление, что больше такого не будет. Словно дали невозможную вкусноту попробовать, а потом силой забрали. Простреливает и забивается другим.

Забываю о его хриплом шепоте, обезоруживающем. Таком, что веришь.