Сахар на дне

Напрягаюсь всем телом, не удерживаюсь на краю пропасти и погружаюсь камнем в отчаяние. Знакомое и уютное. Привычное.

— Замолчи! — затыкаю уши руками, неуклюже прижимая перчатки к голове. — Пожалуйста, замолчи!

В груди разрастается паника, на лбу выступает холодный пот. Зачем он это делает? Зачем?

Вдруг Шевцов крепко прижимает меня к себе, и я чувствую спиной рельеф его твёрдой груди. Одной рукой крепко держит за плечи, а вторая медленно скользит к низу живота. Внутри бьет импульс, истощая последние скудные запасы самообладания.

Сердце бьётся под самым горлом, где-то в глотке. Шевцов будто сколочен из чего-то твёрдого и нерушимого, стального, пугающего.

Дёргаюсь в его хватке, но, кажется, он даже не обращает внимания мои мышиные усилия. И тут же жалею об этом, потому что чувствую ягодицами его твёрдый член, упирающийся через одежду.

— Надо было трахнуть тебя ещё тогда, когда я тебя купил. Хоть бы толк был какой-то.

Внутри всё леденеет, застывает, индевеет. Холод сжимает внутренности. Не верю. Я помню его взгляд тогда, Алексей не причинил бы мне вреда.

Он ведь действительно этого не сделал.

— Ты чувствуешь его? Чувствуешь? — зло рычит Шевцов, вжимаясь ещё сильнее. — Это всего лишь член, бестолочь. Обычный мужской член, понимаешь?

Хватает меня за плечи и резко разворачивает к себе лицом, а я пытаюсь спрятать глаза. Меня уносит в ту жуткую ночь."

"Удар хлёсткий и сильный. Щёку обжигает боль. Вкус крови во рту: металл и соль. И хочется выплюнуть, исторгнуть этот отвратный сгусток, да только губы спеклись и не размыкаются.

— Открой рот, сука, — самый крупный из напавших надавливает мне на щёки шершавыми пальцами, от которых воняет сигаретным дымом. Я замечаю его грязные нестриженные ногти. — Под юбку мы тебе не полезем, не хочется мараться. А вот отсосать дадим, так и быть.

Ободранные об асфальт колени нещадно саднят, из ран на свезённых ладонях сочится кровь. Голова гудит, будто что-то пытается проскрести череп изнутри. Меня заволакивает туманом ненависти и страха. Они убьют меня.

Точно убьют. Но сначала унизят, опозорят, поиздеваются.

По горлу поднимается тошнота, когда здоровила достаёт свой член и пытается ткнуть мне им в губы. Второй грязно смеётся, удерживая мою голову за волосы на месте. Мне больно и страшно. Отвлекают лишь ногти, которые я вдавливаю в собственную кожу, в раны на ладонях.

Я до хруста сжимаю зубы и зажмуриваю глаза, и снова на меня обрушивается удар.

— Строптивая блядь! — шипит здоровяк, хватая меня за горло.