Туман над темной водой

В своем теле сейчас он тоже ощущал ровный, давно забытый жар еще не до конца схлынувшей страсти. Источник этого жара сейчас тихо спал, пристроив медовую голову у Веретьева на плече. Было что-то символичное в том, что их первый раз случился не в постели, а на деревенском сеновале. Они поднялись туда, убедившись, что Ванечка спит, и, как оказалось, совершенно правильно сделали, потому что иначе они совершенно точно разбудили бы ребенка.

Веретьев стонал и рычал, будучи не в силах сдерживаться. Его пальцы тискали, мяли, гладили, сжимали, исследовали совершенное Иринино тело, открывавшееся ему как новая земля первооткрывателю.

Он шел по этой земле, стараясь проявлять осторожность и сдерживать обуревающее его бешеное любопытство, и не мог, ускоряя ритм шагов, торопясь узнать, что скрывается за следующим поворотом.

Ирина охотно подставляла его пальцам то плечо, то впадинку шеи, то изведенное стоном узкое длинное горло, то крошечные, очень нежные уши, то лодыжку, то округлые хрупкие позвонки на совершенной узкой спине.

Ямочки внизу этой спины привели его в такой экстаз, что он чудом удержался, чтобы не укусить оказавшуюся в его полном распоряжении округлую попку."

"Под его пальцами, жадными, ищущими, требовательными, оставались красные следы, и он вдруг испугался, что завтра Ирина окажется вся в синяках. Мысль, что он делает ей больно, казалась непереносимой, и он снова зарычал, теперь уже от огорчения, и ослабил железную хватку, но она тут же извернулась, вернула его руки на место и тут же сама кинулась на него, укусив-таки за плечо.

Ну надо же, оказывается, она чувствует то же самое.

Когда первая волна безумия спала, Веретьев откинулся, тяжело дыша, на спину, притянул Ирину к себе, заглянул в глаза, а показалось, в самую душу.

– Я даже представить себе не мог, что ты такая. Выглядишь скромницей.

– Я тоже не могла себе этого представить, – согласилась Ирина, чем-то очень довольная. – Меня никогда особо не привлекала физическая сторона отношений. Мне казалось, что это просто некая условность, которую нужно соблюсти, если тебе дорог человек.

Надо же, нужно было дожить до тридцати двух лет, чтобы вдруг понять, что это не так.

Она глупо хихикнула.

– Твой муж, он что, был больной? – аккуратно поинтересовался Веретьев, вообще-то обещавший сам себе, что никогда-никогда не будет спрашивать у нее про мужа.

– Почему больной? – удивилась она. – Здоровый. Только ленивый. У Димочки была всего одна страсть – игра. Все остальное он делал просто по обязанности.