Туман над темной водой

 – Можешь думать что угодно, но то, что я сын своего отца, автоматически не делает меня душегубом. Батянечкин, да, взял грех на душу, вместе с дядей Сережей Глебовым. Это они Поливанова убили и шофера тоже. А я бы никогда… Поэтому мы просто связали Пашке руки и ноги. Набросились все на одного и связали. Так он и лежит в одной из палаток все это время. То ноги развяжем, чтобы до ветру сводить, но только под присмотром, то, наоборот, руки, чтобы поесть мог.

– Куликов знал про то, что вы Головина прячете?

– Конечно. Не одобрял, да что ж делать-то. Мы ж один ящик уже достали. Нам всего-то ничего оставалось. Увезли бы все в безопасное место, а я бы потом вернулся и Пашу отпустил. Он бы уже ничем не успел мне помешать.

– Говоришь, что не убийца, но Веню Глебова вы все-таки убили… Он-то вам чем помешал?

– Это не мы.

– Куликов перед тем, как его инсульт разбил, тоже утверждал, что это не он.

– Ну да. Он сначала на уголовников думал, как и все. А потом заподозрил, что это мы указание нарушили и в деревню выбрались. Позвонил по телефону, орал страшно. Ну, я ему и сказал, что мы с болот ни ногой, как он велел. Пашка свидетель, что я один отлучался, и то только для того, чтобы термосы с хавчиком принести.

– Откуда Глебов узнал про алмазы? Он перед смертью все про них бормотал, говорил Ирине Поливановой, что она должна их забрать, потому что они – ее.

– Да без понятия я. – Мохов пошевелил затекшими в браслетах пальцами. – Я его несколько лет не видел. Может, он Полиекта выследил, когда тот в лес ходил. Может, подслушал чего. Мы его не трогали, вот те крест.

– Ладно, верующий. Вставай. Пошли.

– Куда?

– К Паше Головину. Сейчас я тебя к себе браслетами пристегну, так что, если вздумаешь какой фортель на топи выкинуть, утонем оба. Понял?

Мохов понуро кивнул, и вот теперь они, скованные одной цепью, медленно пробирались по кочкам в центр бирюковской трясины. Разговаривать не хотелось, хотя вопросов у Веретьева по-прежнему было больше, чем ответов.