Неприкасаемый

Каждый любовник – солдат, и есть у Амура свой лагерь;

Мне, о Аттик, поверь: каждый любовник – солдат[37 - Перевод С.В. Шервинского.].

Теперь элегия затрагивала не только чувства, но и разум. Овидий подсмеивался над военным делом, к которому приравнивал хитрости любовных похождений, щедро сдабривая стихи примерами из мифологии. Так легко, так игриво – для атмосферы будуара и выбрать лучше нельзя. Офелия убаюкивалась, но пробуждалась как Ева и Женщина – не любовью, не касанием, а велением слова.

Она падала и все отчетливее ненавидела Дориана за то, что он вытягивает из нее приземленные страсти, когда ей уготовано быть чьей-то женой – домашним ангелом, который следует зову добродетели, а не фривольной элегии. Дориан же, напротив, в потемках комнаты, в сокровенном свете свечей чувствовал себя в родной стихии.

Я и сам был вял и для отдыха нежного создан:

Ложе и тихая жизнь сердце смягчили мое;

Но кручина по деве прогнала безумную леность

И приказала служить в лагере строгом ее,

Вот и подвижным я стал и войны ночные ведущим:

Кто от лени бежит, пусть тот полюбит скорей[38 - Перевод С.

В. Шервинского.].

Дочитав эти строки, Дориан закрыл книгу.

– Признайте, мисс Лейтон, такие стихи и правда приятнее всего читать на ночь. Надеюсь, вы получили от них такое же удовольствие, что и я.

Рэдклифф встал и приблизился к девушке.

Ее сердце забилось сильнее, но, когда, он наклонился над ней, ее охватил истинный страх, и она, скинув оцепенение от латыни, дернулась назад.

– Вы что себе позволяете?!

– Я только хотел поднять одеяло: глядите, оно совсем сползло на пол! Уж не думал, что после всего, что я для вас сделал, вы будете обо мне такого нелестного мнения!

С видом оскорбленной добродетели Рэдклифф подхватил измятое одеяло и положил рядом с Офелией, ни разу, даже случайно, не прикоснувшись к ней.

Затем потушил ее лампу и забрал свой канделябр, забыв на столике томик стихов.

– Я же говорил вам, что не кусаюсь. Добрых снов, мисс Лейтон, – уже дружественно произнес Дориан и ушел, лишая комнату света и своего великолепия. В коридоре его шаги понемногу стихли.

Офелия пинком сбросила на пол одеяло и навзничь раскинулась на постели.