Неприкасаемый

Лорд Рэдклифф не сразу взглянул на вошедшую. Медленно сняв очки для чтения (кто мог подумать, что безупречный граф близорук!), он перевел взгляд на девушку. Офелия покраснела и обрадовалась, что у нее заняты руки, иначе не знала бы, куда их девать; пальцы, прижимающие к груди книгу, все равно нервно тянулись к бахроме шали. Как бы хотелось Офелии, чтобы Рэдклифф праведно возмутился и отправил ее восвояси! Но Дориан молчал, а вместо негодования его лицо выражало любопытство.

Понимая, что отступать некуда, Офелия собралась и проговорила:

– Лорд Рэдклифф, я знаю, что мой визит неуместен, но меня совсем одолела бессонница… Стихи на латыни так мне понравились, что я осмелилась прийти с просьбой… если вас не затруднит… почитать мне еще… Но я вижу, вы заняты, и мне лучше уйти.

Обрадовавшись, что появилась возможность для бегства, Офелия уже попятилась к двери, но Рэдклифф остановил ее жестом, точно невидимый поводок натянул.

– Что вы, мисс Лейтон, разве могу я отказать вам в похвальном стремлении к искусству?

Отложив бумаги на столик, он протянул руку за книгой.

«Не веди себя, как дуреха: это всего лишь стихи! Раз уж заварила кашу, послушаешь десять минут и уйдешь к себе – все лучше, чем мучиться от бессонницы», – рассудила Офелия, отдавая «AMORES» и готовясь сесть у камина.

– Не сюда! – вскричал Дориан, будто на кресле лежал экспонат из Британского музея, и Офелия застыла в испуге. – Вы оттуда ничего не услышите. Садитесь поближе.

Он указал на противоположный конец постели.

Девушка, как заколдованная, повиновалась.

Не зная, куда деть глаза, она уставилась на свои руки, а Дориан хрустнул корешком и в раздумьях полистал страницы.

– Что же сегодня вам почитать? Да хотя бы пятую.

Aestus erat, mediamque dies exegerat horam…

Мертвый язык снова ожил, зажурчал ласково и спокойно, и воображение Офелии стало рисовать картины античного Рима, о котором она знала так мало. Голос Рэдклиффа влек ее вглубь веков, и перед ее мысленным взором вырастали сады, где лимоны горят драгоценными сгустками света; возникали очертания улиц, шумных от людской суеты, звенящей поступи легионеров и громыхания колесниц.

Наконец, виднелись и форумы, и храмы, и школы, где прогуливаются философы в белых тогах и пурпурных плащах…

Дориан Рэдклифф, сын Альбиона, и сам был теперь римлянин, древний царь, что превращает в золотую отраву все, чего касается голосом или взглядом. Когда он перешел к переводу, Офелия поняла, что слушала вовсе не о рощах и форумах.