Полнолуние

Во всяком случае, оно не смогло удержать двенадцатилетнего Димку Ефимова, попытавшегося побить никем не превзойденный рекорд по времени раскачивания на тарзанке, установленный его же собственным старшим братом, уже успевшим к тому времени отслужить в армии, жениться и изрядно прибавить в весе. Димкины руки соскользнули с перекладины, когда стрелка секундомера уже пошла на четвертый круг, а до рекорда, установленного более десяти лет назад, оставалось продержаться всего восемнадцать секунд. «Три пятнадцать, три шестнадцать», – хором выкрикивали столпившиеся на обрыве пацаны, старший из которых крепко сжимал в руках отцовский секундомер.

«Три семнадцать», – уже никто не крикнул. Вместо этого над рекой пронесся нестройный, полный испуганного изумления возглас, а затем толпа разделилась. Большая часть помчалась вдоль берега, к тропе, по которой можно спуститься вниз, к воде, туда, где в мириадах искрящихся на солнце брызг исчезло Димкино тело. Остальные, более пугливые и осторожные, поспешили вернуться в поселок и разбежаться по домам, чтобы потом, спустя некоторое время, изумленно охать, услышав страшную новость: Димка разбился насмерть.

После этой трагедии, случившейся еще в середине восьмидесятых, тарзанку незамедлительно срезали, а многих из толпившихся в тот день на берегу малолетних болельщиков нещадно выпороли. Димкин брат, тот самый, чей рекорд так и остался непревзойденным, порывался даже срубить злосчастную сосну, но, ко всеобщему удивлению, отец не позволил ему этого сделать.

– Пусть стоит. – Он выхватил уже занесенный было топор из рук старшего сына и, прочитав в его глазах немой вопрос, объяснил: – Пока стоит, люди помнить будут. Димку помнить.

Он оказался прав. Ту историю, всякий раз с новыми подробностями и непременными нравоучительными комментариями, рассказывали каждому подрастающему в поселке мальчугану, а расщепленную, раскинувшую над обрывом могучие ветви сосну так и прозвали – Димкино дерево. На следующее лето возле сосны установили скамью – основательную, с высокой спинкой и массивными подлокотниками.

Димкин отец частенько сидел на ней летними вечерами, глядя на солнце, медленно сползающее за макушки сосен, растущих на другом берегу реки. Там, на берегу, мужчина оставался один на один со своими воспоминаниями и своей любовью к погибшему сыну. Жена его с ним вместе так ни разу и не пришла, но вовсе не потому, что ее любовь и ее горе были слабее.