Три шага к вечности

А потом кто-то выключил бег, дверь закрылась и больше не открывалась; сиреневая сквозная ажурность подернулась патиной тишины. Кажется, все. Все? – на аллегорической плоскости аллегорического экрана утлая, груженая доверху повозка перевалила хребет, запылила по дороге. Что ж, и снова он прошел этот путь; день начат, день идет и с этим уже никто ничего поделать не сможет. Никто, ничего, не сможет…

Тарновский взял со стола фотографию в золотистой рамке, заглянул в умные усталые глаза.

«Что грустишь, Солнышко? Я расстроил тебя чем-нибудь? Что-то сделал не так, где-то сфальшивил? А, может быть, ты грустишь просто так? Просто потому, что сегодня тебе грустится? Тогда я сделаю вид, что ничего не замечаю… Ну что, я пошел?».

Тарновский еще раз улыбнулся, задвигал мышью, расчищая путь в компьютере; снова шевельнулось что-то тяжелое, недоброе. Скорее, скорее закончить со всем этим, и – в путь!

Как порой невнимательны мы к подсказкам интуиции, как легкомысленны и неосторожны в поступках.

А ведь иногда достаточно одного движения, одного клика, чтобы обрушить и без того хлипкое равновесие, отправить маятник в роковой отсчет. Сделать непоправимое неизбежным.

Но ничто не дрогнуло, не отозвалось. Тарновский вошел в Scype, остановившись на имени Сергей Дзюба, сделал свой клик.

ГЛАВА II

– Здорово, Серый, – сказал он человеку, появившемуся на экране. – Как жив-здоров? Дела как?

– Спасибо, хреново, – откликнулся тот и улыбнулся, показывая крупные желтоватые зубы.

Лицо у него было тоже желтоватое, с темными умными глазами, – сейчас они показались Тарновскому незнакомыми, чужими.

– А что такое? – кольнуло, царапнуло нехорошее предчувствие, голос невольно дрогнул. – Что стряслось-то?

Собеседник хмыкнул, рубанул сплеча.

– Стряслось. Вся работа по твоей теме приостановлена – вот, что стряслось.

– Как это? – от неожиданности Тарновский даже поперхнулся.

– Каком кверху, – сообщил тот, кого он называл Серый. – Накрыло меня руководство.

Еще три дня назад. С поличным, как раз на последней твоей посылке. Кипеж подняли, от работы отстранили. До особого распоряжения. Так что, теперь – все, лавочка прикрыта. – он замолчал, подвесил паузу; Тарновский озирался, взвешивал, нащупывал почву, интуиция ныла краденой надеждой.

– Не очень-то ты и огорчен. Ладно, давай, колись уже. Не тяни кота.

Дзюба посветлел, заулыбался,

– Ну! Так я же и говорю – не было бы счастья.