Полночные близнецы

Он согнулся, как черепаха, и дрожит. Я совершенно не желаю видеть или слышать все это. Уж очень все запуталось.

Когда Олли выпрямляется, я на мгновение пугаюсь, что он почувствует мое присутствие, но этого не происходит. Он что-то достает из-под кровати. Мне не видно, что это, и я не могу хоть как-то пошевелиться, чтобы рассмотреть – он ведь сразу насторожится, – и я приказываю себе не думать ни о чем таком. Олли, похоже, выполняет какой-то психологический ритуал, он глубоко дышит через нос. Выглядит он глупо. Если бы его друзья увидели его сейчас! А потом лампа у кровати мигает.

Это происходит снова.

Олли что-то держит на ладони, уставившись на яркий, как солнце, свет, брызжущий от этого «чего-то». Это точно такой же свет, который словно поглощал Олли прошлым вечером. Я такого не ожидала – я думала, что смогу шантажировать брата, но это даже лучше. Шанс добраться до источника этого света. Я распахиваю дверцу и оказываюсь рядом с Олли прежде, чем он успевает оглянуться.

– Что ты… – начинает он, когда я хватаю его за руку.

 – Нет, ты не можешь!

Мы начинаем драться, он пинает меня в лодыжку, а мои ногти оставляют полукруглые следы на его руке.

– Мне необходимо понять! – говорю я, раскрывая его кулак, как устрицу.

На ладони Олли лежит золотой медальон, тот, который папа подарил маме в день их свадьбы. Я выхватываю его.

– Отдай!

Олли вцепляется в мою руку, когда я пытаюсь открыть медальон. Мы оба теперь держим его, оба остро ощущаем хрупкость вещицы. Свет, льющийся из медальона, течет по моей коже, как масло.

Что-то не так.

Меня разрывает на части, моя голова раскалывается, сердце сжимается. Кожу пронзает миллион иголок. Олли в ужасе смотрит на меня, но я вижу, что он не ощущает никакой такой боли. Комната тает в темноте, потом освещается, как будто мы в поезде, который мчится из одного туннеля в другой. Я мельком вижу какую-то деревянную дверь, обрамленную греческими колоннами, каменный купол, огромных птиц в небе. Здание кажется знакомым, но я не могу его вспомнить.

Медальон в моей руке становится слишком горячим. На грудь что-то давит изнутри, как будто в ней надувают шар. Он увеличивается, и увеличивается, и увеличивается. Это уж слишком. Я кричу, и шар лопается.

Я снова стою в спальне Олли. Иглы в коже исчезли, давление прекратилось. Все это сменилось пустотой. В моей груди вакуум, а в комнате нет воздуха. Олли лежит на полу, и он спит. Его пальцы крепко сжимают медальон.

Больше тут делать нечего.