Эмили и волшебная лестница

Эмили откусила ещё кусочек. Слова из сахарной глазури выстроились перед мысленным взором в одну чёткую линию.

Эмили быстро доела печенье.

Лори выжидающе посмотрела на неё:

– Ну как? Получилось? Как пишется «сентябрь»?

Эмили проглотила последний кусочек, облизнула губы и радостно улыбнулась. Она знала, как пишутся эти слова. Она знала, знала! Это было потрясающее ощущение.

– Сен-тя-б-рь.

– Ну вот. – Лори кивнула, довольная результатом. – Видишь, как просто. Теперь ты запомнила их навсегда.

Эмили обняла её:

– Спасибо, Лори! Знаешь, что самое странное? Мне кажется, что я чувствую их на вкус.

Каждое слово. Июнь – он как свежая земляника.

– А февраль – как противное мясное рагу с жирной подливкой? – Лори поёжилась. Она ненавидела холодное время года.

– Нет. Скорее как пастилки от кашля. И он всё равно трудный для написания. Может, поэтому не такой вкусный. – Эмили села на стул рядом с Лори, положила руки на стол, а подбородок на руки. Ей было приятно сидеть рядом с сестрой: даже не разговаривать, а просто молча сидеть и мечтать о своём.

Но потом она кое-что вспомнила и спросила: – Слушай, ты помнишь, что вчера сказал папа? О том, что мама за нас волнуется.

– Мама вечно волнуется по пустякам. – Лори зевнула. – Ты сама знаешь. Все мамы такие.

– Да, но папа сказал «особенно теперь». Почему именно теперь?

– Он так сказал? – нахмурилась Лори. – Не знаю… Но мама и вправду какая-то странная. Ты не заметила?

Эмили с беспокойством взглянула на Лори:

– Чем странная?

– Просто странная.

 – Лори рассеянно взяла со стола тюбик с глазурью и принялась вертеть его в руках. – Какая-то не такая…

– Она опять плакала, – раздался голос Юлы у них за спиной, и Эмили вздрогнула от неожиданности.

– Ты давно тут стоишь?

– Не очень. – Юла уселась рядом с Эмили, ласково провела рукой по её тёмным волосам и накрутила на палец кудрявую прядку. – Но ты права. Что-то с ней происходит.

– Прямо по-настоящему плакала? – нахмурилась Лори, и Эмили встревоженно обернулась к Юле.

Она ни разу не видела, чтобы мама плакала. Но в последние несколько раз, когда она приходила в мамину мастерскую, чтобы побыть с ней вдвоём и порисовать пастельными мелками, Ева была непривычно задумчивой и молчаливой. Но не грустной, нет – Эмили была почти уверена.

– Может быть, она плакала не от чего-то плохого… – прошептала она, надеясь, что Юла и Лори поймут, что она хочет сказать.

– Может быть. Но она стала какая-то слишком чувствительная.