Паутина

– Оставь на кухне, – безжизненным голосом человека, который заговорил вслух впервые за несколько дней, ответил Киллиан; звуки, которые издала его гортань, были похожи скорее на скрип пенопласта по стеклу.

– Боюсь, это не блюдо, и ждать он не будет, – Стефан сбросил худые босые ноги Киллиана с дивана и уселся на освободившееся пространство. – Давай, топай.

Кряхтя как старый дед, Киллиан смиренно поковылял в прихожую. Там его ожидала трясущаяся картонная коробка. Когда он её открыл, на него прыгнул мохнатый зверь.

– Это мне? – Замирающим от волнения голосом спросил Киллиан, аккуратно держа в руках щенка хаски, чьи бирюзово-ледяные глаза блестели не меньше собственных глаз Фишера. Они вдвоём вернулись в гостиную.

– Тебе, разумеется. Только учти, разбаловать его не позволю. Завтра явишься к нашим кинологам, я договорился.

Киллиан не сводил взгляда с мехового чуда. Он мечтал о собаке с самого детства, как тот Малыш из детской сказки, но завести всё не получалось – то родители были против, то слишком много времени уходило на учёбу и работу… Сейчас, конечно, мало что поменялось, но Фишер не хотел об этом задумываться.

– Я назову его Шерлок, – проговорил Киллиан, стойко терпя язык щенка на своих небритых щеках.

9

София не помнит, когда в последний раз ей было так паршиво. Физически она чувствует пол под ногами, но опору из-под неё вышибло ещё в момент выстрела, и всё, что удерживает её у земли сейчас, – это проклятая цепочка наручников, тонкой нитью напоминающая, что есть какая-то реальность помимо окружившей её пустоты.

Появление Стефана для Софии как внезапно включившаяся гравитация. Силуэт его невысокой фигуры является грозным напоминанием о суровой действительности. Всё, что могло ей показаться дурным сном, оказывается ещё более гадкой явью.

София попала. После смерти Эрика она осталась беззащитной и уязвимой. Сейчас на помощь к ней никто не поспешит, скорее, наоборот, к её собственным грехам прибавятся его, и отдуваться придётся самостоятельно.

Ощущение тупика Софию парализует и раздражает.

Единственный, на ком она может сконцентрировать своё недовольство – Стефан. Всё в нём сейчас бесит в особенной степени – от тонких кривых губ и крючковатого носа до посеревшей рубашки и приторного одеколона.

Когда он заговаривает с ней, она ощущает, насколько сильно успела устать. А когда Стефан упоминает хорошо знакомые имена, голова Софии кружится, во рту пересыхает, а пережитое утром настигает снова с утроенной силой.