Твой последний шазам

Кто с тобой разговаривал? Твоя мама? Костров?

Ситуация – хуже не придумаешь. Врать я совсем не умела.

– Просто я хочу, чтобы у тебя все было хорошо.

– У меня все хорошо.

– Это сейчас хорошо, но, если ты не будешь ничего делать, станет плохо.

– Прекрати нести чушь, иначе я разозлюсь, – и он, ухватив меня, принялся целовать так, словно я примитивное, неразумное создание, застрявшее где-то на низших ступенях эволюции.

С трудом высвободившись и чуть не опрокинув чашку, я вскочила.

– А что, если у тебя вдруг закончатся деньги и не на что будет жить?

– Так, Витя, последний раз предупреждаю, – он угрожающе наставил на меня палец.

 – С этим не лезь. Как и на что я живу и буду жить, никого не касается. Ясно?

– Мне самой неприятно об этом говорить. Просто ты спросил, о чем я думала.

– А теперь скажи честно, кто вбил этот бред тебе в голову? Мама? Костров?

– Я сказала только, что, если у тебя есть дела и работа, ехать отдыхать неразумно.

– Неразумно, – он насмешливо фыркнул и сделал глоток кофе.

 – Что разумно, а что нет, решать мне. Короче, ты сейчас просто рассказываешь, кто тебя на это надоумил, и будем считать, что ничего не было.

Я очень боялась с ним поссориться, до тошноты, до головокружения, до холодной дрожи в коленях, но я уже поклялась Полине сохранить наш разговор в тайне.

– Я и сама понимаю, что…

– Сама? – раздраженно перебил он. – Я так ценю в тебе честность, Витя, а сейчас ты бесстыдно врешь.

– Я не вру.

– Так кто? – Он подался вперед и уперся локтями в колени.

 – Кто сказал тебе, что я должен, а что не должен?

– Пожалуйста, не говори со мной, как с уборщицей.

Он отставил чашку и поднялся. Сделал шаг навстречу, взглянул на окно, из которого моя мама любила время от времени высматривать нас, и остановился.

– Витя… – Взгляд был пристальный и неласковый. – Если ты сейчас же не скажешь мне правду, пеняй на себя.

Он все еще улыбался, но я чувствовала, что на этот раз все серьезно.

Я готова была расплакаться от бессилия, но пойти на попятную никак не могла.

Артем немного подождал, потом забрал со скамейки чашку и, громко хлопнув металлической дверью, исчез в подъезде.

Глава 4

Никита

Папа считает, что в восемнадцать все хотят изменить мир.

Но это он по себе судит. Мне, например, такое в голову не приходило. Пытаться изменить мир – смешно. Тысячелетиями он такой, какой есть: равнодушный, злой и несправедливый.