Камбенет

Его молодой напарник Бокай был совсем другого склада – сентиментальный мечтатель, постоянно грезивший, как увидит свою загорелую подругу из соседней с Камбенетом деревни. Он оказался хорошим певцом, что и показал перед местными после плясок у майского дерева. Песни были сплошь про любовь, весну и скотину на лугу:

Заиграла весна на свирели —

Это первые ручьи зазвенели.

И под ласковым солнцем из почки

Выбились зелёные листочки.

Я вернулся на широкую поляну,

И повсюду ты, куда ни гляну.

Вольно птицам по весне поётся,

Жаль, любимая ко мне не вернётся…

Вечером Мелидена и Савона всё-таки пригласили на празднование в верхнем графском замке и они смогли познакомиться с многолюдным графским семейством. У знати музыка и танцы были более чинные, чем внизу, с плавными схождениями и расхождениями. Мелиден охотно бы выставил Савона вместо себя, однако пришлось и ему отвечать на вопросы графа Велета с сородичами. Тем хотелось знать из первых рук последние новости из Камбенета.

Опять, как и в Городском Зале, Мелиден старался больше говорить о дворе герцога Аренда, городской жизни, религии и политике, чем о себе. Что ему и удалось.

Граф Велет, имевший наследственное прозвище Длинношеий, был небольшого роста, но крепкий и подвижный, свежее лицо украшали тонкие усики. Глаза его постоянно бегали, от чего трудно было определить их цвет. Человек беззаветно храбрый, он не страдал и от недостатка честолюбия, хитрости и вероломства, без которых ему не удалось бы сохранять независимость между более сильными соседями.

17-го в воскресенье Мелиден помылся в бочке в городской бане, потратив сбережённые деньги на общество высокой блудницы с длинным узким лицом, прямыми русыми волосами до плеч, задумчивым взглядом и матовой кожей – он любил таких – и стал неспешно готовиться к отъезду. Настроение было самое благостное, что подкреплялось гадостным настроением его ганзейских спутников, которым предстояло в одиночестве ехать дальше на восток.

Перед прощанием Мелиден попросил Ангрета разузнать при случае в Иннедригане, помнят ли там еще о нём, и если помнят, нельзя ли очистить убийство двух стражников и ранение третьего выплатой пени. Ему пришлась по вкусу служба гонца и посланника, но полноценной её сделал бы только допуск до самой медвежской границы. То же касается и сопровождения ганзейских караванов – мало кто стал бы нанимать охранника только до Шарим-холма.