Я Ходжа

Когда пыль от камнепада рассеивается и наступает полная тишина, Вожак снимает с головы мертвеца свой шлем с плюмажем:

– Что, Джавад, понравилось быть командиром?

***

С балкона дворца на танец девушек смотрят люди. Это сам Эмир и вся его придворная свита. Среди них Придворный Поэт, худощавый, с изрезанным годами лицом Лекарь – и верный ручной Пёс и палач Эмира в золотой маске.

Эмир ещё не старый, но сильно обрюзгший и чрезмерно растолстевший человек, ему примерно пятьдесят с хвостиком лет, и в бороде его только недавно стали появляться седые волосы.

О чем нам с вами это говорит, друг мой? Прежде всего, о том, что Удача и сами Звезды на стороне Эмира – мало кто из его ныне здравствующих коллег доживает до таких лет. Власть – понятие слишком заманчивое для честолюбивых, полных сил и ума людей, стремящихся к обладанию силой. И как мы с вами знаем, в этом мире выживают не те, кто самые сильные или самые храбрые – они-то, кстати, и мрут в первую очередь,?– а те, кто умеет приспосабливаться и оборачивать любую ситуацию в свою сторону, к своей выгоде.

Так устроен мир, друг мой, если тебе об этом ещё не сказали.

Чуть позади и по бокам, метрах в трёх от Эмира и его ближайшего окружения, за специально обозначенной на каменном полу полосой стоят все остальные придворные, получившие это бесценное право – быть во втором ближнем окружении Эмира.

Сейчас, заворожённые ритмом и танцем, они даже перестали толкаться и пихать друг друга, пытаясь хоть на волосок быть ближе к воплощению Солнца на Земле, но опасаясь переступить эту полосу, нарисованную на полу балкона.

Все они уже знают, если её переступить – то как бы ты ни был близок к Эмиру, через заслуги или родственные связи, твоя голова моментально соскочит с плеч, и бедняге нечем будет вкушать те сладости, что остаются после трапезы Солнцеликого.

Поэт тяжело дышит, глядя на танцующих внизу девушек и особенно на Гульнору. Его гибкие длинные пальцы нервно перебирают нефритовые чётки.

Он тревожно и украдкой оглядывается, не увидел ли кто его интереса? Не заметил ли кто его волнения? Ведь всё это так легко трактовать в глазах Эмира в свою пользу – мол, посмотри, Великий, на своего придворного Поэта – глаза его завидущие, так и пожирают то, что изначально принадлежит тебе, Солнцеликий. Но, слава Небесам, нет…?– Поэт хищно улыбается. Все вокруг заняты удивительным по красоте, завораживающим зрелищем.