Чужая луна

В России их од смерти спас, а туточки, у турков, выпустю. До вечера пропадуть.

– Не пропадут.

– Ну да! Не пропадуть! Оны ж даже языка ихнего не понимають.

– Какого языка, Пантелей? Похоже, ты уже от старости с ума сходишь, – повысил голос Слащёв.

– Какого-какого! Ихнего, кошачого. У их, у тварей божих, тоже язык есть, токо нам не дано его понимать. И у птицы – тоже. У их, у турков, може, филинов и вовсе нету? Я не слыхав.

Слащёв понял: старый денщик взбунтовался. И спорить с ним в эти минуты не имело смысла.

Василий вернулся обратно и помог сойти со шлюпки Нине Николаевне. Слащёв, бережно приняв у нее крохотный сверток со спящей Марусей, выждал, когда супруга окажется на берегу, а затем и сам, следом за нею, легко спрыгнул на пирс.

Василий, привязав шлюпку, спросил у Слащёва:

– И куда теперь? Время есть, немного вас провожу.

– Не нужно. Возвращайся, – твердо сказал Слащёв. – Мы уже никуда не торопимся. Постоим, подумаем.

– У вас что, негде остановиться? – удивился Василий. – Могли бы покаместь и дальше на «Твери» жить.

– Не положено. Я с сегодняшнего дня простой беженец. Без всяких обязанностей, но и без прав.

– А деньги? Деньги хоть вам выдали?

– «Керенки» здесь не ходят, а других в нашей армейской казне нет.

– И как же вы жить собираетесь?

Слащёв недоуменно сдвинул плечами: это и был тот главный вопрос, который он сейчас проворачивал в своей голове.

– А ты думаешь, те русские, что здесь осели, они сюда с деньгами приехали? – сказал Слащёв и легкомысленно добавил: – Заработаю!

Василий с едва заметной жалостью посмотрел на Слащёва и, подхватив саквояжи, решительно сказал:

– Пойдемте!

– Куда? – не понял Слащёв.

– Во-он, к таможне, – Василий указал вдаль, на несколько высящихся у самого морского обреза, зданий. – Там, возле пароходного агентства, всегда много наших, русских. Пытаются там что-то заработать. Посоветуемся с ними. Может, разживемся у них каким адресом?

И пока они шли вдоль набережной, их глазам приоткрылась маленькая частица чужой припортовой жизни.

Пропахшие морем, обветренные и прокопченные солнцем рыбаки вытаскивали из фелюг тяжелые короба с пеламидой, ставили их на телеги, чтобы отвезти на рыбный рынок. Рыба блистала на солнце серебряной чешуей. Ожидая конца погрузки, в оглоблях телеги понуро стоял маленький ослик. Он словно печально размышлял, хватит ли у него сил дотащить эту неподъемную тяжесть до рынка.